Похоже, он всё-таки решил взяться за лопату.
Глава 8
«Завтра в клуб к пяти. До остальных. Есть дело». Так было в эсэмэске. Без пяти пять я взялся за стеклянную дверь клуба, а она подалась сразу, хотя в этот час её обычно держит замок. Ладонь я задержал на холодном стекле и глянул вниз, на замок. Язычок утоплен, дверь просто прикрыта. Открывали изнутри, а запирать за собой не стали. Внизу, в коридоре, из трёх ламп горела одна.
Пришла эсэмэска вчера, с незнакомого номера, хотя подписи там и не требовалось, потому что стиль узнавался с первого слова. И весь четверг я исправно ждал продолжения, а его так и не последовало. Вечернюю тренировку он отвёл ровно так же, как всегда, погонял всех по кругу, поправил мне локоть на третьем подходе и на выходе кивнул, будто никакой эсэмэски и не было. «До остальных» я тогда прочитал по-простому. Приду на час раньше группы, поговорим о деле. Ага, только вот сегодня как раз пятница, а по пятницам общих занятий вовсе не бывает.
Вниз я сползал по ступеням, держась за поручень, потому что бёдра после вчерашнего гудели ровно и тяжело, а колени я всю ночь перестраивал по миллиметру и трогать их лишний раз не хотел. Из зала на стену впереди падала полоса света, узкая и тёплая, а тишина за ней стояла обжитая, тёплая, с чьим-то дыханием внутри. Ещё с лестницы я различил две лампы над стойками с клинками, а дальше свет не доставал. Остальное приходилось добирать по памяти да угадывать в серой мути. Маты лежали внахлёст, как всегда, у стены громоздились запасные рулонами, а на самом краю света торчал манекен в стёганке. Зашитый бок его читался даже отсюда. Шов косой, через край, наспех, из-под стежков лез серый ватин. Целитель во мне немедленно поморщился, ведь за такой шов на живом человеке я бы этому неумехе руки оторвал. Стойку с масками темнота съела целиком, так что проверить, все ли они на месте, у меня не вышло.
Стоило мне остановиться в трёх шагах от порога и послушать зал, как фронтовая часть головы проснулась сама. Ещё не решив, надо ли оно мне, я уже раскладывал обстановку по полкам: дверь за спиной открыта, вторая, служебная, в дальнем углу и наверняка закрыта, свет включён с рубильника у входа, значит, тот, кто открывал, внутри. Мне случалось входить в помещения, где могло оказаться что угодно. В половине случаев оказывалось, так что пугаться я не собирался. Но раз уж меня позвали в пустое здание и оставили дверь открытой, я хотя бы посмотрю по сторонам. Диагностика при этом молчала. Радиус у неё короткий, шагов на пять, а я успел привыкнуть, что она бубнит мне под руку без остановки, разбирая на суставы каждого встречного. Тут ей впервые не за кого было взяться. Легче от этого почему-то не стало… Наверху кто-то прошёл в уличной обуви, простучало наискось и стихло; дом над подвалом жил себе дальше и до меня ему дела не было. Куртку я скинул на лавку у входа и двинулся вглубь, не торопясь, по краю матов, где меньше пружинит.
Свистнуло. Коротко, наискось, из темноты правее манекена, и раньше, чем я успел испугаться, мои руки уже вскинулись навстречу. Ладонь легла точно на рукоять, минуя лезвие, большой палец вытянулся вдоль гарды, кисть довернула клинок остриём от себя, гася вращение. Оружие легло в руку так плотно, будто я его положил туда сам.
Секунду я стоял и хлопал глазами, а сердце спохватилось с опозданием на полтакта и застучало вдогонку. Хм-м… А если бы из темноты летел пирожок? Поймал бы, надо думать, за хвостик и развернул начинкой к себе.
От дальней стены отделилась тень, вышла в свет. Первым делом я нашёл взглядом клинок в опущенной руке, уже потом стёганку и маску. Под стёганкой сложения было не прикинуть, зато плечи читались отлично, а шёл человек мягко, с пятки на носок, глядя перед собой и ни разу не задев мат краем подошвы.
Говорить он не стал, просто пошёл на меня длинным шагом. Первый же удар полетел мне в голову с такой скоростью, что я понял главное. Обозначать сегодня никто ничего не собирается.
Вот тут я и сделал то, чего в этом мире не делал ни разу.
Убрал себя. Спихнул сознание на второй план, оставив на первом голые инстинкты.
Это делается одним движением воли, как задувают свечу: гасишь верхний свет, тот самый, которым думаешь и осторожничаешь, и остаётся голое тело со всем, что в него вбито. Тело у меня семнадцатилетнее и недокормленное, а вбиты в него две мои жизни.
Дальше пошло картинками. Пластик щёлкнул о пластик, толчок отдался в руку до локтя. Мой клинок съехал по его клинку к самой гарде и там завяз; я вывернул кисть, снял давление плечом и ушёл вбок, подошва прошуршала по мату. Он достал меня по предплечью, вскользь, так что рука занемела до мизинца. Укол в бедро он подставил себе сам, принял на мышцу, коротко хекнул. Сетка маски близко, чужое дыхание за ней громкое и мокрое.