Голова молчала. Остались руки, ноги и пол.
Знание лежало ниже мыслей и было простым, как вес собственной ладони: он слабее. Замах у него начинается от плеча. Плечо каждый раз говорит на полтакта раньше клинка. После связки он опускает острие, и в третий раз опустит снова.
Он повторился. Я вошёл внутрь его связки, поймал момент, когда острие пошло вниз, ткнул в открытый бок и попал, а осознал это уже после того, как отскочил.
Он озверел и попёр напролом, размашисто, тяжело. Вот тут и началась работа. Я отдавал шаг, отдавал второй, парировал у самой гарды, потому что на сильную часть клинка сил ещё хватало, а на широкие уходы уже нет. В глаза мазнуло светом лампы над стойками. Спина упёрлась в стену, которой я тут не ждал. Пришлось уходить вдоль неё боком, царапая лопатками штукатурку.
Лёгкие драло сухо и горячо, предплечья деревенели, пальцы на рукояти держали больше упрямством, чем силой. Ноги перестали поспевать за тем, что я им приказывал. Клинок потяжелел, потом потяжелел ещё раз…
Он тоже сдавал, дышал уже открытым ртом, слышно на весь зал. Два удара подряд вышли медленнее предыдущих, а третий он не довёл вовсе, остановил на середине и опустил руку.
Мы стояли в двух шагах друг от друга и хрипели.
И вот тогда во мне снова зажёгся свет.
Он стянул маску левой рукой, не выпуская клинка из правой, и уронил её под ноги. Бритая голова, мокрая от пота, шрам поперёк скулы, по которому медленно ползла капля. Диагностика вернулась вместе со мной и тут же взялась за него, потому что деликатности у неё отродясь не водилось. Сердце гнало под сто пятьдесят и сбавлять не спешило, колени изношены оба, правое заметно хуже, левая ключица когда-то сломана и срослась с горбиком. Сорок с небольшим, а износ как у пятидесятилетнего. Сейчас всё это предъявляло счёт разом.
Он отвернулся, уложил клинок на стойку и застыл над ней, опершись обеими руками. Потом обернулся уже с ровным лицом. Дескать, ничего особенного, обычная пятница.
— Проверял… — выдохнул он. Говорил обрывками, между вдохами. — Слова я и так слышал… Надо было посмотреть.
— Могли… бы и… спросить…
— Спрашивал. Ты сказал… прадед… виноват…
Крыть было нечем, так что я шагнул к стойке и пристроил свой клинок рядом с его. Рука после того удара по предплечью висела тяжело, и я машинально прощупал её изнутри. Гематома, мелкая, к утру пройдёт сама. Он проследил за движением, но комментировать не стал.
— Второй заход, — обронил он вместо этого. — Я шёл в голову, ты ушёл скруткой под руку. Покажи!
Я показал на малой скорости, разбирая на три счёта: сместить вес, пропустить его клинок над плечом, довернуть корпус. Он вцепился взглядом в мои ноги и не отпускал их куда дольше, чем нужно, чтобы разобрать движение. Промолчал, только тронул пальцем шрам на скуле, будто тот вдруг зачесался, и отошёл к стене.
— Учить тебя фехтованию я не буду.
— Почему?
— Нечему учить тебя.
Пауза у него вышла длинная, с запасом на то, чтобы я успел передумать спрашивать.
— Что могу — это помочь с телом. Режим, нагрузка, железо, дыхание. Ты сейчас продержался две минуты и лёг бы на третьей. Приходи, буду гонять.
— Приду.
— Понедельник, среда, пятница. В пять, зал свободен. Вторник, четверг — как все, в шесть. — Он подобрал с мата свою маску, повертел в руках. — Откуда у тебя это, не спрашиваю. Один раз спросил уже…
Я коротко кивнул, принимая условие, и двинул за курткой.
А по дороге к выходу прикинул расклад, и вышел он у меня двоякий. С одной стороны, взрослый мужик, который видел меня в работе, пробил в моей легенде дыру размером с ворота. Заткнуть её теперь нечем. Прадед старой закалки после сегодняшнего на такую дыру мелковат. С другой… он ведь не полез с расспросами, хотя имел полное право и все основания, и вот это дорогого стоит. Таких я за всю свою практику встречал немного, зато каждого помню поимённо. Ладно, пусть будет.
До общаги я побрёл через дворы. На первом же перекрёстке заметил, что руки трясутся. Усталость я знаю в лицо, а трясло меня от другого. Бой я помнил кусками. Начало осталось целым, конец тоже, а середина рассыпалась на рваные вспышки, чужое дыхание и шершавую стену под лопатками. И главное, неудобное, тихое: мне было хорошо… Впервые с того дня, как я очнулся в этом мире, легко и правильно, потому что там не приходилось решать, сколько правды себе позволить. Видел я такое и раньше, у других. Ребята на фронте начинали с «включаюсь, только когда прижмёт», а заканчивали тем, что их переставали пускать в палатку к раненым…