Бок, куда пришёлся тот третий удар, ныл ровно и настойчиво, так что садиться пришлось с перекосом, на здоровую половину. Я вышел из клуба, опустился на бетонную ступеньку под фонарём и приготовился ждать человека, который сам велел себя дождаться. Ремесло приучило ждать, у лазаретной двери я и до рассвета выстаивал, никого не торопя. Изнутри ещё доносился низкий гул ламп и мерные удары по мешку, кто-то из старших добивал последнюю серию. Свои тянулись на улицу по одному, поднимали воротники, здоровались со мной кивком и растворялись в темноте за оградой, куда свет от двери не доставал. Да он и у двери держался кое-как. Фонарь подрагивал, раз в полминуты гас совсем, будто ему тоже пора было домой.
Что ему от меня понадобилось, я так и не сообразил. Взять с меня нечего, ни денег, ни связей. Разве что весь вечер он не сводил глаз с моих кистей. Смету на ночь я к этому времени уже прикинул. В резерве плескалось процентов восемнадцать, тратить которые на рёбра я не собирался, синяк и сам сойдёт, как у всех приличных людей. Лучше поспать: ночной сон нынче роскошь неслыханная, но иногда я себе позволяю.
Дверь хлопнула, я обернулся; он вышел последним, с сумкой через плечо, встал чуть сбоку от крыльца, привалился к стене так, чтобы улица просматривалась в обе стороны. Манера знакомая. Его хотя бы однажды прихватили в неудобном месте, и с тех пор он выбирает, куда прислониться.
Пока он молчал, я по привычке читал его кисти. Костяшки сбиты в хлам, и не вчера. Кожа на суставах толстая, вся в старых рубцах, а под ней пястные, по которым проехались столько раз, что трещины затянулись кое-как, наспех, одна поверх другой. Дальше, по рёбрам, набралось синяков трёх возрастов сразу: свежий, недельный и совсем древний, уже пожелтевший. Печень чистая, значит, не пьёт, а вот лёгкие уже тронуты табаком, по-молодому, без последствий, но тронуты. Зато бьют его часто и будто по расписанию. На улице так не получают, там прилетает вразнобой и редко.
— Красиво работаешь, — обронил он наконец. — Технично.
— Спасибо. Семь — пять в пользу шкафа с предплечьями. Очень технично получилось.
— Счёт мне без разницы. — Он повёл плечом, будто стряхивая мою скромность как чужую руку. — Я на кисти смотрел. Есть места, где за технику платят. Интересно?
Вот тут стоило подумать хотя бы для приличия. Упёршись взглядом в носки кроссовок, тех самых, с барахолки, я спросил:
— Насколько легально?
— Настолько, что не обычно это не спрашивают.
Хорошо сказано. И честно, что в моём положении куда важнее… Я сидел, ковырял пальцем шов на джинсах и считал, благо считать было недолго. Банка мёда у пасечника четыреста рублей, хватает её ровно на четыре ночи; еда вообще статья отдельная и растущая, потому что тело, которое я по ночам заставляю строить себя заново, жрёт за троих взрослых мужиков. Подъёмные академии тают, а стипендия придёт к концу месяца и уйдёт за неделю. А без мёда мои ночные смены превращаются в благие намерения, потому что мана из воздуха тут не берётся, я проверял.
— Расскажи детальнее, — попросил я.
Он оторвался от стены, сел на ступеньку рядом, пристроил сумку между ног.
— Подвал. Ставки. Платят за сам бой, победа только добавляет.
— Это как?
— Победил — получил больше. Но получают все, кто вышел и продержался дольше первых секунд. Люди туда за зрелищем ходят. Скучно работаешь — второй раз не позовут.
— Правила?
— Не калечить. — Он подумал. — Остальное как выйдет.
Формулировка мне даже понравилась своей честностью. «Не калечить» по моим временам звучало почти как кодекс чести.
— И что от меня требуется прямо сейчас?
— Прямо сейчас — дождаться субботы, — отозвался он.
— Что будет в субботу?
— Городской турнир. Три площадки в спорткомплексе, нижняя категория твоя. Тренер выставляет от клуба четверых, я тоже в списке. Сходишь, поработаешь под судью.
— А зачем тебе, чтобы я поработал под судью?
Он впервые повернулся ко мне полностью. Теперь я разглядел его глаза, тёмные и прямые. Смотрят в упор, понравиться не пытаются.
— Затем, что в подвале судьи нет. Хочу посмотреть, как ты работаешь, пока он есть.
Резонно. Я бы на его месте сделал так же… И вот тут он должен был спросить главное. Любой бы спросил: где учился и почему у семнадцатилетнего дрища руки старше его самого? У меня и ответ был заготовлен, гладкий, я его на кураторе уже проверил. Но он молчал, поправлял лямку сумки и явно считал мою биографию не своим делом.
— Почему я вообще? — не выдержал я.
— Куртка с рынка. Телефон в трещине. В столовой берёшь две каши. — Он загибал пальцы и перечислял без всякого упрёка, ровно так, как зачитывают показания приборов. — Тебе нужны деньги. А мне нужен человек, за которого не будет стыдно. Совпало.