Финал вышел честным. Против меня встал жилистый левша, лет восемнадцати, с холодной головой и очень неудобной геометрией. У левши всё наоборот, а перевёрнутый рисунок боя этому телу пока даётся тяжело. Первую минуту мы ковырялись на равных, четыре — четыре. И вот тут накатило знакомое: предплечья налились чугуном, вдох стал короче выдоха. Опоздание на четверть темпа снова подобралось ко мне, как старый кредитор. В спарринге с тем шкафом эта арифметика меня и похоронила. Но здесь мне отпустили ровно две минуты. На столько моего дрищенского организма всё-таки хватало.
Я разорвал дистанцию, дал ему сделать полшага вперёд. Он его сделал, потому что счёт был равный, а время кончалось. Стоило его клинку на возврате уйти чуть выше, чем следовало, как я вошёл под него косым уходом, тем самым, который отрабатывал вчера полтора часа. Укол в корпус, коротко и вежливо.
— Пять — четыре!
Под гудение скамеек я стянул маску и хватил ртом воздуха, прохладного и пыльного после духоты под сеткой. Обнаружилось, что стою и глупо улыбаюсь в паркет. Предплечья ещё гудели, сердце колотилось под самым горлом, а поверх всего этого поднималось тёплое и нахальное: успел! Уложился ровно в те две минуты, которые мне отмерили.
Тренер простоял у стены всё утро. Нарисовался он рядом, когда я ещё вытирал лицо рукавом.
— Три боя, и ни одного дольше двух минут, — сообщил он в пространство. — На первой тренировке ты держался сорок секунд. В четверг минуту двадцать. Сегодня уложился в лимит трижды подряд и между боями успевал отдышаться, а это уже не про руки. И выиграл ты головой, я смотрел.
— Приятно слышать.
— Не обольщайся. Нижняя категория — это ясли. Дальше начнётся та, где голова тоже нужна, только её одной мало. Понял?
— Понял.
— Ни хрена ты не понял. — Он впервые за всё утро дёрнул щекой, и шрам поехал вверх. — Но запомнил. Сойдёт.
Награждение заняло четыре минуты. Нас построили у судейского стола, та же тётенька с ведомостью вытянула из картонной коробки медаль на полосатой ленточке и надела мне её через голову, следом сунула грамоту с печатью, а белый конверт достала отдельно, из-под бумаг. За конверт полагалось расписаться в ведомости в двух местах, с паспортными данными и суммой прописью. Расписался я с лицом человека, принимающего капитуляцию гарнизона, а в конверте лежали две бумажки.
Две тысячи рублей.
Я отошёл к стене, пересчитал их дважды, сложил вчетверо и упрятал во внутренний карман, придавив ладонью для верности. Пять банок мёда у пасечника, а это двадцать ночей работы над этим телом, считай, недели на три вперёд. Богачество… А главное, заработал я их сам: вышел на размеченный скотчем паркет, отработал пять минут и получил конверт под подпись. Ни языка, ни чужой репутации мошенника тут не понадобилось. Впервые за всё время в этом мире в кармане у меня лежали мои собственные деньги.
— Ты выиграл, — заметил Костян, возникая сбоку. Свой бой в средней он, я краем глаза видел, отдал ещё во втором круге, буднично, даже не поморщился, и потом всё сидел на скамейке, разглядывая чужие дорожки. — Тогда улыбнись хотя бы.
— Я улыбаюсь.
— Внутри, разве что.
Телефон я всё-таки достал и снял медаль вместе с бумажкой номера на груди, секунд на пять, не больше. Обещание есть обещание, а Полина проверит.
К выходу мы пошли вместе, а у самых дверей я его углядел: мажор стоял со своей серебряной медалью средней категории и расписывал свите, как всё было, размахивая рукой. На полуслове он повернул голову, наткнулся на меня и осёкся. Медаль у меня на шее, бумажка с номером на груди; он оглядел сначала одно, потом другое. В лице у него отчётливо проступила работа мысли, тяжёлая и непривычная. Когда свита потянула его к машине, он пошёл, но взгляд от меня отвёл в последнюю очередь.
Ни слова, даже про отца…
— Знакомый? — не оборачиваясь, спросил Костян.
— Пока нет.
На улице он остановился, дождался, пока я вытащу телефон, набрал в нём свой номер, дал прозвониться у себя в кармане и сунул мне обратно.
— Завтра. Восемь вечера. Адрес скину. Не опаздывай.