И ушёл, не дожидаясь ответа, экономя время, как и обещал.
На рынок я успел к закрытию. Ряды уже сворачивались. В конце прохода гремели жалюзи, мимо прокатили тележку с пустыми ящиками. Пасечник, увидев меня, полез под прилавок ещё до того, как я открыл рот. Выставил две банки цветочного, тёмного и такого густого, что ложка в нём стоит, и взял за них восемьсот. Потом магазин у общаги. Творог, молоко; продавщица так долго наскребала сдачу мелочью, что остаток я успел пересчитать без неё. Чуть больше тысячи. По вечерней улице я шёл с полным пакетом, ощущая себя человеком неприлично обеспеченным.
На ступеньке общаги заседал трибунал, всё тот же: рыжий сверху, при нём серый полосатый с белым пятном на груди, а с краю, всё ещё в кандидатах, досыпал чёрный с белыми лапами. И чуть в стороне сидел новый, дымчатый, пушистый до безобразия, с драным боком и половиной левого уха. Вторая половина, судя по краю, ушла давно и не по-хорошему.
— Ещё один ветеран, — объявил я, присаживаясь на корточки. — Принимается.
Дымчатый выслушал приговор и первым протиснулся за мной в дверь, как будто у него тут была назначена встреча.
В комнате Дима сидел в наушниках над ноутбуком. Судя по количеству открытых окон, коллоквиум он брал штурмом, сразу со всех сторон. Он стянул наушник, оглядел медаль, кота, пакет.
— Победил?
— Победил.
— Медаль пластиковая?
— Пластиковая.
— Ну это нормально, — заключил он и вернулся к ноутбуку. Через минуту снова обернулся: — Ты чего, творог с мёдом жрёшь?
— Кальций.
— Ну это плацебо.
— Возможно, — согласился я, посмеиваясь внутри.
Творога я умял обе пачки, честно, с мёдом, запил молоком и полез в телефон. Статью выкопал минут за десять и потом сорок минут не мог оторваться, потому что читал про собственную работу словами, которых у меня отродясь не было.
Оказывается, кость у них тут только с виду палка, а внутри стройка, где смена не кончается никогда. Одни клетки, остеобласты, кладут новую ткань, вяжут белковую основу и сажают в неё кальций с фосфором, минерализуют. Другие, остеокласты, ту же самую ткань грызут и сносят, расчищая место. Всю жизнь, каждый день, у любого человека: снос, стройка, снос, стройка. А над всем этим стоит закон Вольфа, красивый до неприличия. Кость перестраивается под нагрузку. Регулярно бьют по предплечью, и оно утолщается именно там, куда приходится удар. Много ходишь пешком, и меняется голень.
Остеобласты, маленькие тупые строители, которые кладут кальций, если попросить. Остеокласты, бригада сноса, которой вообще всё равно, что ломать. А мана в этой схеме, значит, бригадир с кнутом.
Штука в том, что у них это занимает годы. Полгода на один цикл перестройки, три года на серьёзную перекладку. Люди берут нагрузкой и терпением, и это работает, просто медленно.
А я просто убираю из уравнения время.
Свет я выключил около одиннадцати. Дима давно спал в наушниках, за окном кто-то во дворе ронял велосипед и ругался, дымчатый ветеран влез ко мне на живот, потоптался, устроился и заурчал так, что завибрировало в рёбрах. Под это урчание я и подвёл смету. Две ночи перед турниром резерв я не трогал, впервые за две недели ложился спать просто спать, что оказалось почти так же приятно, как еда. Зато к сегодняшней ночи накопилось двадцать два процента. Почти всё, что в меня влезает.
Начал я с предплечий, потому что в этом ремесле прилетает именно туда. Лучевая, локтевая, надкостница по всей длине; я потянулся к ним вниманием, нашёл линии, по которым бьют чаще всего, разбудил строителей. Кальций из творога к этому часу уже разошёлся по крови. Я погнал его в дело, в те самые места, куда обычно достаёт чужой клинок. Потом взялся за голени с их большеберцовой, самой терпеливой костью в организме. Ей всю жизнь достаётся, а она молчит.
Кости заныли изнутри минуте на десятой. Ощущение мерзкое до изумления, будто кто-то маленький и старательный забивает гвозди в мою руку из глубины, наружу, да никак не попадёт по шляпке. Зуд, который нельзя почесать, потому что чесать надо под мышцей, а туда пальцами не залезешь… Терпимо. У меня был чумной год, когда я вообще не помнил, где заканчивается мой позвоночник; тут просто гвозди.
Мышцы после этого пошли рутиной, минут за десять: разбудил, толкнул, закрыл, будто посуду перемыл. Сердце я приберёг напоследок и остался им доволен: ритм ровный, отдача чистая, орган наконец работал как насос, которому объяснили задачу.
Потом я заглянул в резерв.
Семь процентов, на самом донышке…
Я лежал в темноте, слушал, как гудят предплечья, и чувствовал себя, пожалуй, хорошо. Медаль стояла на столе, прислонённая к стакану, в кармане куртки лежала честная тысяча с подписью в ведомости, а на мне спал дымчатый кот. Под кожей у меня в три смены работала бригада, которой я сегодня заплатил вперёд.