Секунд через сорок он засипел, а в гуле прорезались смешки; от стены гаркнули: «Ги-и-иря, ты его хоть тронь!» Вот это для такого бойца хуже любого удара.
А тронуть он меня всё-таки сумел, потому что дураком, как честно предупреждали, не был.
Он перестал гоняться и попросту принялся давить, широко, отсекая мне полнастила, а я, замотавшись, отступил на шаг дальше, чем следовало, и упёрся спиной в чужие плечи первого ряда. Уходить оказалось некуда. Палка влетела мне под правую руку.
Хрустнуло так, что охнул не только я. Меня выключило на полсекунды. Подвал отъехал куда-то за стену, будто голову сунули в ведро. Вдох получился ровно наполовину, а вторая половина застряла и обожгла…
Седьмое ребро, трещина, не перелом.
Чужое ребро я вижу с трёх шагов, а в своём пришлось копаться на ощупь. Вывод напрашивался простой. Ещё один такой заход, и отсюда меня понесут за ноги. Тело мне досталось старательное, две недели я его строил по ночам, только держать удары я его ещё не выучил. Значит, заканчивать надо сейчас, на его злости, пока она горячая.
А заодно во мне поднялось то, чему я обычно ходу не даю.
Целитель — это ведь кем я стал, а не кем родился. До Академии, до всех её печатей и жетонов, был мальчишка на своей первой войне, которого научили обращаться с людьми задолго до того, как научили их латать. Потом я двести лет собирал чужие тела обратно и держал ту, раннюю часть себя на коротком поводке, потому что целителю с ней неуютно. Она никуда не делась. Она просто ждала.
Поводок я отпустил. Не бросил, как в пятницу в пустом зале, — отпустил на ладонь, ровно настолько, чтобы дотянуться. Голову оставил при себе.
Заминку мою Гиря, похоже, разглядел и рванул добивать, вложив в замах всё, что оставалось. Открылся он целиком, от подбородка до печени. И я пошёл внутрь, отлично понимая, что по дороге получу.
Левая его, короткая и мощная, прилетела мне в лицо ещё на входе. В глазу взорвалось болью, над бровью сразу стало горячо и мокро, скула онемела и тут же начала наливаться тяжестью.
Зато я оказался вплотную.
Дальше работал не фехтовальщик, а человек, который двести лет знает про это тело всё, и знает, между прочим, с обеих сторон.
Первым делом торец болванки коротко клюнул его в правое предплечье, снаружи, на два пальца ниже локтя, где нерв лежит почти под кожей и его не защищает ничего. Кисть у Гири разжалась сама, без спроса, и палка стукнула о доски раньше, чем он сообразил, что остался безоружным. Он потянулся за ней, и я не мешал: наклон мне был нужнее, чем ему.
Вторым — по бедру снаружи, вскользь, коротким тычком. Мышца там от удара немеет мгновенно, нога перестаёт держать вес и подламывается, как чужая. Гиря качнулся, поймал равновесие на одной, и вес пошёл туда, куда я и рассчитывал.
Третьим — под нижнее ребро справа. Печень, если совсем просто. Бить туда сильно нельзя, порвёшь, а вот ровно так, как я сейчас, можно: тело складывается само и на несколько секунд забывает, зачем оно вообще стояло.
И только потом — торцом в солнечное сплетение, коротко, без замаха, всем корпусом. Воздух вышел из него со свистом. Я знал точно, сколько он теперь не сможет вдохнуть: четыре секунды, может, пять.
Большое тело сложилось пополам, село на доски и осталось сидеть, разевая рот.
Четыре удара, каждый в своё место, три с половиной секунды. Ни один не покалечил его всерьёз. Каждый выключил ровно то, что был должен.
Подвал взорвался.
Ревели так, что заложило уши и лампа в сетке над настилом закачалась. Первый ряд подался вперёд, кто-то колотил бутылкой по трубе, кто-то орал моё имя, которого не знал, и оттого орал просто «пацан!». У стола вскочил мужик, разодрал на себе ворот и требовал повторить, и было решительно непонятно, к кому он обращается. Медведя уронил тощий мальчишка, поставленный сюда свежим мясом, и уронил не случайно, а вот так — разобрав на части за три секунды, спокойно, будто чинил табуретку.
А я стоял над ним, всё ещё с болванкой в опущенной руке.
И меня повело.
Он сидел передо мной, беспомощный, с открытым горлом, и та часть меня, которой я отпустил поводок, деловито доложила: висок, кадык, сустав. Быстро, буднично, как медсестра зачитывает список процедур. Ни злобы, ни азарта, вот что скверно. Просто перечень доступного и лёгкое, тёплое нежелание останавливаться…
Я разжал пальцы. Болванка стукнулась о доски.
— Сдаёт! — гаркнул Костян от стены раньше самого Гири, и в голосе у него было куда больше, чем полагается на такой случай.
Седой поднял руку.
Я выплюнул капу в ладонь, отступил на край настила и сел, придерживая бок. Вот тут меня наконец и достало по-настоящему.