Внутри всё горело, кровь из брови дотекла до подбородка и капнула на доски, а я сидел, дышал мелко, чтобы не тревожить рёбра, и думал, что улыбаться сейчас, пожалуй, не стоит.
— Держи. — Костян опустился рядом на корточки и сунул мне тряпку, застиранную, зато чистую. — Прижми к брови и не отпускай. Бровь ерунда, это у всех бывает. За первый бой ты дёшево отделался. Кости целы.
— Почти, — честно ответил я.
Он покосился на то, как я держу правый бок, и уточнять ничего не стал, за что ему отдельное спасибо. Помолчал, глядя, как двое поднимают Гирю под руки и усаживают у стены.
— Ты его четырьмя тычками разобрал, — сказал он наконец, ровно, без всякого восхищения. — Я считал.
— Считал?
— Считал. — Костян потёр большим пальцем разбитую костяшку. — А потом ты над ним постоял. Недолго. Вот это я тоже считал.
И отошёл к столу, не дожидаясь, пока я придумаю ответ. Не дурак он, конечно, совсем не дурак…
Седой у стола между тем слюнявил палец и отсчитывал бумажки, долго, вдумчиво, а я пас этот палец глазами куда внимательнее, чем полагается человеку с треснувшим ребром и рассечённой бровью.
— Технарь, — позвал он.
Поднялся я в два приёма и доковылял до стола. Стопку он отделил и придавил тем же ключом.
— На тебя почти не ставили, — сообщил он тетради. — Значит, касса с тебя жирная. Забирай.
Я забрал. Он поднял на меня глаза, и по этому лицу, отученному от выражений, всё-таки проползло что-то живое.
— Где так учат? — спросил он.
— Дома учили.
— Дома. — Седой пожевал губами, обмакнул палец, перевернул страницу. — У нас тут, пацан, все бьют, куда попадут. А ты бил, куда собрался. Разница есть, и её видно. Приходи в пятницу.
Деньги я пересчитал прямо там, у стола, потому что с деньгами этого мира я всё ещё был на «вы». Восемь тысяч! Восемь мятых, тёплых бумажек в кулаке за один вечер и одно ребро.
За субботний турнир, где я отработал три боя при судье, ведомости и подписи в двух местах, мне выдали две. Тут дали вчетверо больше, и никакой ведомости, никакой грамоты с печатью.
Деньги хорошие, ребро треснуло, баланс, если по совести, отрицательный… Но еда, которая держит мои ночные смены, дешевле не становится, а грамотой с печатью кости себе не срастишь, так что баланс подождёт.
Поднявшись наверх вдвоём, мы вышли в промзону, которая после подвального рёва показалась мне глухой, потому что в ушах ещё стоял чужой ор. Костян закурил, пряча огонёк в ладони, а собака через два ряда проводила нас лаем. В свои меня тут, стало быть, так и не записали. Некоторое время мы шли молча, он берёг слова, я берёг бок.
— Тебя заметили, — бросил он у поворота. — Седой в лицо не спрашивает, где кто учился. Ни у кого. А сегодня спросил.
— Это хорошо или плохо?
— Увидим. — Он выпустил дым в темноту. Прошли ещё десяток шагов, и он добавил, всё так же в сторону: — Ты в клубе более аккуратный. Уколол, отошёл, извинился глазами. А тут я тебя не узнал.
Ответить на это было нечего, потому что я и сам себя узнал не сразу.
— Не бери в голову, — обронил Костян, верно поняв моё молчание. — Все мы тут немного другие. Просто одни это знают, а другие удивляются.
Мне бы на этом «увидим» напрячься как следует, но сил на приличное беспокойство уже не осталось, все они ушли в правый бок… Так что я кивнул, буркнул прощание и потопал к общаге дворами.
Дорога вышла длинная и поучительная. Каждый шаг отдавал в ребро, фонари я обходил стороной, потому что лицо моё на свету смотрелось, надо думать, живописно. И во сколько же мне встанет сегодняшний ночной ремонт, если считать по-честному?
Вахтёршу я миновал старым солдатским манером, тихо и по стеночке, и уже поздравил себя с чистым проходом, когда открыл дверь на своём этаже и встал.
У двести седьмой сидели коты, все четверо, в ряд, поперёк прохода, будто их кто-то расставил по линейке. Рыжий начальник сидел по центру, серый полосатый с белым пятном на груди по правую руку, чёрный по левую, а с краю привалился драным боком дымчатый ветеран. Четыре пары глаз повернулись ко мне разом, с одинаковым выражением, которое я за неимением лучшего слова назвал бы «а вот и он».
— Караульный наряд, — сообщил я темноте коридора. Тихо, чтобы не поднять этаж. — Серьёзно?
Рыжий моргнул, а по всему выходило, что серьёзно. Дымчатый оглядел моё лицо, задержался на брови, и на морде его проступило понимание до обидного человеческое. Я перешагнул через строй, отпер дверь. Вся четвёрка просочилась внутрь следом, деловито, по-хозяйски, как заходят к себе.
Дима спал крепко, лицом в стену, и страшнее первой пары ему завтра ничего не грозило. Футболку я стягивал через голову долго и с чувством, а потом улёгся поверх пледа и заглянул в резерв.