Рядом лёг штихель, тонкий, обмятый под чужую ладонь, к рукояти которого я примерился прежде всего; взят он был в учебной мастерской под честное слово «вернуть до пятницы». Слово я, между прочим, собирался сдержать, потому что репутация в этом мире у меня и так хромала.
— Бро, ты чего там ковыряешь? — донеслось с соседней кровати.
Я обернулся. Поперёк матраса, свесив ноги, валялся Дима и держал телефон над лицом, что для него означало высшую форму физической активности.
— Брелок.
— А-а. — Он подумал секунды три. — Прикольно.
И вернулся к телефону, вполне удовлетворённый.
Идеальный сосед… Хе-хе.
Пластинку я прижал большим пальцем к столешнице, чтобы не гуляла. Медь в моём ремесле всегда шла первым сортом. Держит заряд ровно, не идёт пятнами, как железо, и кривые руки прощает охотнее прочих металлов. Полевые лекари царапали простейшие знаки на чём попало, хоть на солдатской пряжке, хоть на плоском камешке, и обезболивание в том скорбном наборе значилось первым. Дотащить человека до палатки живым важнее, чем красиво.
Восемь линий, два замыкания, точка в центре. Этот символ я мог начертить во сне и левой рукой. Лечить он не лечит ничего, только приглушает боль, и разница тут примерно как между «починить» и «сделать потише». Вот только в бою второе иногда дороже. Ведь вылечить сложнее, чем убрать боль.
Штихель пошёл по меди с тихим, почти уютным скрипом, стружка завивалась крохотными запятыми и оседала на столешнице. Каждую линию приходилось вести на выдохе, чтобы ребро не мешало кисте. А на третьей поймал себя на азарте, дурацком, мальчишеском, которое считал давно похороненным между сотым учеником и тысячным переломом…
Готово. Медяшку с накорябанным узором я взвесил на ладони, холодную и с виду самую обычную: хоть на ключи вешай. А теперь самое смешное…
Прислушавшись к себе, я убедился, что под грудиной, там, где у меня мана, за день натекло прилично. С утра я не жалел на себя ни мёда, ни творога, и вложение окупилось. Оттуда я подцепил нить тоньше волоса и повёл её в медь, в свежие борозды, как воду пускают по новой канаве. И приготовился ровно к тому, к чему готовится всякий здравомыслящий человек в мире, где магии нет и быть не может.
Пластинка потеплела.
Я дёрнулся, чуть не уронил её на пол, а от резкого вдоха справа полоснуло так, что в глазах потемнело. Тепло шло своё, изнутри, от узора наружу, мерно и послушно. Грелась медь сама. И на те секунды, что нужны, чтобы дошло, меня будто выключили. Я сидел, таращился на кусок меди в собственной руке, а в голове стояла оглушительная пустота…
Осторожно, будто медяшка могла передумать, я задрал футболку, прижал пластинку к боку, туда, где по кости шла трещина, и подержал, досчитав до десяти.
Боль будто убавили. До тишины далеко, куда там, но сила упала ощутимо, процентов на тридцать. Ноющее гудение отползло вглубь и превратилось из «напоминаю о себе каждый вдох» в «я тут, если понадоблюсь». Ровно то, что этот знак делал всегда. Там, у меня.
Здесь этому знаку взяться было решительно неоткуда… Работает. Работает, мать его…
С минуту я просидел неподвижно, опустив футболку. Этажом ниже кто-то врубил стиральную машину; та вышла на отжим с нарастающим воем, за стенкой заржали в три голоса, по коридору протопали в тапках до кухни и обратно. Общажная ночь шла своим чередом, честная и громкая. А я сидел посреди неё с тёплой медяшкой. И какой здешний закон природы объяснит мне это тепло?
— Медная пластинка, три рубля, — сообщил я лампе вполголоса. — Штихель под честное слово. А всё остальное, чего я вслух говорить не буду, — бесценно. Работает на тридцать процентов… Для начала сойдёт.
— Бро. — Дима так и не оторвался от телефона. — Ты сам с собой разговариваешь.
— Ага.
— Это первый признак.
— Чего?
— Не знаю. Шизофрении. — Он зевнул во весь рот. — Мама говорит, от этого чай пить надо. Чай всему голова! Или там о хлебе речь была…
Чай я себе, положим, и без маминых советов налью… Пластинку я повертел под лампой ещё раз, прикидывая, в какую такую щель мироздания я удачно просунул палец. Набросок логики выходил незамысловатый: заряд-то мой. Своя мана, слитая в носитель; в меди она и осталась, сочится понемногу через узор, точно так же, как сочилась бы дома. У этого мира я ничего не занимал, потому что занимать у него нечего. Вся её премудрость в том, чтобы держать налитое да отрабатывать по инструкции, начертанной штихелем.
И всё-таки одно дело, когда гоняешь собственную силу по собственному телу, чем я и занимаюсь каждую ночь, и совсем другое дело, когда кусок мёртвого металла в мире, который про магию слыхом не слыхивал, берёт заряд, держит и отдаёт его по приказу. Уметь такого мёртвая медяшка не должна, а поди ж ты.