— Этот мир магии не знает, — объяснил я пластинке почти нежно, в этот раз конечно не в слух. — А ты, зараза, откуда выучилась?
Пластинка отвечать не собиралась. Лежала себе в ладони, тёплая.
Ложиться после такого всё равно что уйти посреди разговора, в котором тебе только-только начали рассказывать интересное. Подтянув рюкзак, я выудил бумажный кулёк, взятый на том же рынке у бабки, что сидит напротив мужика с гайками: календула, сушёный окопник, который в народе не зря зовут живокостью, да щепоть ромашки для приличия. Следом я выставил банку мёда, цветочного, тягучего, заработанного клинком на прошлой неделе. Мой топливный склад… и, как выяснилось прямо сейчас, заодно сырьё.
Раз уж мёртвый металл принял в себя каплю и не расплескал, рассуждал я, то вязкая среда возьмёт тем более, только держать будет хуже, расплывётся и выдохнется за неделю-другую. Мне долго и не надо, мне бы к утру вернуть физиономии приличный вид, чтобы не походить на коллекционера синяков.
Травы я растёр черенком ложки в старой железной кружке, развёл мёдом до состояния мази и подогрел над лампой, помешивая. В готовую массу пустил каплю, самый краешек резерва. Тихий фон, шепоток «заживай», распущенный равномерно по всей толще. Так держат бульон на медленном огне: томить, не кипятить.
— Бро-о, — ожил Дима. — Ты чего варишь? Травой на всю комнату завоняло…
— Бабкин рецепт. От синяков.
— А-а. — Пауза. — А на палец можно наносить? Я об кровать ударился, второй день ноет.
Палец я глянул мимоходом, не вставая, через диагностику. Ушиб ногтевой фаланги, ерунда, которая проходит сама дня за три и моей помощи не требует. Но клиента положено уважать.
— Мажь. — Кружку я подвинул на его половину стола. — Только не облизывай, там мёд.
Дима сполз с кровати, мазнул, подумал, палец всё-таки облизал и рухнул обратно на матрас.
— Тёплая, — сообщил он потолку с некоторым уважением. — Прикольно.
Первый клиент, обслуженный бесплатно, через десять минут уже спал, не выключив телефон, а синеватый свет лежал у него на подбородке.
Скулу я мазал перед бритвенным зеркальцем, косясь на свою помятую физиономию. Синяк цвёл вовсю, лиловый в середине, чернильный по краю, законная гордость подпольного дебюта. Мазь легла тепло и защипала до того знакомо, что я хмыкнул своему отражению: щиплет одинаково во всех мирах, где я её варил. Вытерев палец о треники, я щёлкнул выключателем и лёг, слушая, как под окном устраивается на ночь кошачий гарнизон и дымчатый ветеран с полуухом коротким рыком напоминает молодняку, кто тут по уставу старший.
Наутро синяк пожелтел.
По краям ещё держалась зелень, в середине проступала охра, а лиловое чернило ушло, будто его отжали. За одну ночь скула проделала путь, на который телу по-хорошему нужно дней пять. Разглядывал я её в то же зеркальце и думал уже совсем не про красоту. Меньше следов, меньше лишних вопросов, а очередь ко мне выстроилась и без того длинная: одна староста с блокнотом чего стоит. Отправила меня на осмотр в медпункт одним ровным «пройдёте», на «вы», после которого спорить как-то не тянет. Пойду, конечно. Только пусть врачу будет уже нечего записывать.
В пятницу Костя выловил меня у выхода из корпуса, пристроился рядом и заговорил, глядя мимо меня, на дорожку впереди, как у него заведено.
— Вечером в гаражи.
— Ребро, — напомнил я.
— Драться не будешь, рано. — Он сунул руки в карманы ветровки. — Посидишь, посмотришь. Тебя там запомнили, пусть привыкают к морде.
Резон в этом был, и резон немалый. В подвале, как в любом полку, чужак становится своим к третьему вечеру, когда все уже привыкли, что он сидит вон на том ящике и никому не мешает; подвиги тут ни при чём. Так что вечером я снова спустился по бетонным ступеням под гаражный ряд, пригнув голову у трубы. Устроился у стены, подальше от настила.
Из своего угла я прошёлся по подвалу взглядом и первым делом посчитал то, что в таких местах считают лекари. Народу набилось больше прежнего, духота стояла соответствующая; лампы в частых сетках светили всё так же скупо, так что творящееся на дальнем краю настила я разбирал больше на слух. Зато ближний край просматривался отлично, а вместе с ним и вся здешняя медицина, оставшаяся на прежнем месте: ведро с водой да стопка тряпок. Пакет со льдом на том же ящике успел размокнуть и обмякнуть, а значит, кому-то сегодня прилетело раньше моего прихода. Заведовал всем этим хозяйством по-прежнему Седой. Сидел за своей дверью-столом, слюнявил палец, вёл тетрадь и на меня глянул один раз, коротко, отмечая про себя, что я на месте.