Начал я с кожи, потому что синяков на мне хватало, разной степени спелости, что-то ещё с подвала, что-то с последних спаррингов, а синяк, если разбираться по науке, всего лишь кровь, вытекшая из лопнувших сосудиков под кожу и там застрявшая. Тело её убирает само, но медленно, по-крестьянски обстоятельно, разбирая гемоглобин целую неделю, оттого пятно и переливается всеми цветами, пока не сойдёт на нет. Недельную работу я намеревался ужать в одну ночь.
Тепло я повёл по багровым разливам, одному за другим, подгоняя разборку: ускорял распад, гнал обломки прочь, в кровоток, на утилизацию. Кожа отзывалась зудом, лёгким, щекотным, почти приятным. А заодно, раз уж пришёл, я взялся уплотнять дерму, тот самый нижний, несущий слой. Перешивал рыхлый молодой коллаген, тот, что третьего типа, в плотный и прочный, чтобы в следующий раз сосудики рвались неохотнее. Меньше синяков, быстрее заживление и, что важнее всего, меньше следов. Человеку, который вечерами спускается в подвал, а в остальное время изображает тихого студента с бабкиным бальзамом, лишние отметины на теле совсем ни к чему.
Латынь я проговаривал одними губами, как заклинание. Назавтра занёс в блокнот: haemoglobinum, то, что переливается цветами, и collagenum, то, чем я крою заново. Блокнот, подбиравшийся к сотне записей, был лучшей моей библиотекой, а библиотеки у меня, поверьте, бывали знатные.
С кожей я управился на удивление дёшево. Дальше начиналось то, из-за чего мой единственный подвальный бой едва не кончился скверно.
Дыхалка, ахиллесово моё горло. Техника у меня на пару жизней старше, чем у любого в этом городе, а то и мире, а лёгкие достались семнадцатилетние, необъезженные, и в честной работе их хватало минуты на две. В подвале это чуть не вышло боком. Вёл я по всем статьям, снимал чужие замахи ещё на подходе, а потом начал хватать воздух ртом, замотался, отступил не туда и поймал палку под рёбра ровно потому, что дышать стало нечем.
Значит, лёгкие. Прижав ладонь к груди, я полез вглубь осторожно, впервые толком, потому что орган этот тонкий и нежный, собранный из миллионов крошечных пузырьков-альвеол, и грубость тут неуместна. Задача понятная: раскрыть спавшиеся дольки, где кровь встречается с воздухом, добавить рабочей площади. Чем больше площади, тем больше кислорода за вдох и тем дольше держишься. Ну и диафрагму подтянуть, главную дыхательную мышцу, тот купол под лёгкими, что качает воздух не хуже кузнечного меха. Мышцу-то я строить научился, руку набил за недели ночных смен.
Такого вмешательства я себе прежде не устраивал, и отозвалось оно скверно.
Кожа зудела приятно, кости ныли гулко и терпимо, а грудь мне обожгло. Изнутри прокатилась саднящая, царапающая волна, будто я разом вдохнул зимнего воздуха, горло свело. Наружу рванулся кашель, сухой и злой. Лицом я уткнулся в подушку, чтобы его приглушить. И всё равно кашлял, давился, тянул следующий вдох через силу. Организм не понимал, что с ним делают, пытался выкашлять непрошеного строителя, потому что ничего другого он не умеет.
— Ти-ихо, — прохрипел я в подушку. — Свои. Свои же, дурак.
С соседней кровати донеслась возня, скрипнула панцирная сетка, засопели недовольно и сонно. Я замер, придержал кашель в горле, переждал. Дима повозился, натянул одеяло на ухо и уплыл обратно. Пронесло.
Дальше пошло медленнее, микроскопическими шажками. Раскрыл несколько долек, подтянул волокна диафрагмы, отступил, отдышался; ещё чуть-чуть, и снова отступил. Кашель накатывал волнами, я гасил его в подушку и работал между приступами. Дорого и мучительно, зато под конец грудь брала воздух чуть глубже, на полвдоха больше вчерашнего.
Полвдоха иногда решает весь бой.
А под грудиной тем временем осталось тёплое пятнышко на самом донышке. Я заглянул в резерв и чуть не выругался вслух.
Четыре процента. Четыре!
Кожа съела мало, а лёгкие выпили меня досуха. В руках расползлась знакомая ватность, под пледом меня пробрал озноб. Мёд с тумбочки я приговорил бы весь разом, да только что толку от трёх ложек, когда просело так глубоко? Тут банками надо, а мёд, зараза, денег стоит.
Лежал я, дышал вполгруди, бережно, чтобы не спровоцировать новый приступ, подводил баланс. Кожа чище, дыхалка длиннее вчерашнего. В казне пусто. Мёда нужно втрое против прежнего, деньги я беру в подвале рёбрами да в раздевалке банками. Круг замыкается, аккуратный и беспощадный, как хорошая смета.
Кашель снова подкрался к горлу, но я задавил его, зажмурившись.
— … Нормально? — раздалось с соседней кровати. Хрипло, сонно.