За всё время под одной крышей Дима спрашивал у меня про брелок, про траву и про котов, которых не видел. Про меня самого — ни разу. Он и сейчас лежал ко мне спиной и головы не повернул, но ведь спросил…
— Нормально, — сказал я. — Простыл, кажется. Спи.
— М-м, — отозвался Дима и через минуту уже дышал ровно и глубоко, той самой полной грудью, которую я себе всю ночь выцарапывал по полвдоха.
Уснул я быстро, как проваливаются. За окном сопел гарнизон, теперь впятером, в груди саднило и заживало разом, кожа тихо зудела. Стройка шла по всем участкам, хозяин на нуле и, в общем, доволен. Медь слушается, мазь кормит казну, а тело помаленьку дорастает до техники, которой я его гружу.
А утром меня разбудила тишина.
Лежал я и никак не мог сообразить, что не так, потому что будит обычно звук, а тут вышло наоборот. Под окном не возились. Не шипели, не делили место на отмостке, не роняли с карниза жестянку. За эти недели я притерпелся засыпать и просыпаться под их, кошачий, гарнизонный быт, как привыкают к ходикам в чужом доме, и заметил его только теперь, когда он взял и пропал.
Свесив ноги с кровати, я сунулся к стеклу.
Внизу было пусто. Ни рыжего, ни дымчатого ветерана, ни завхоза с белым пятном на груди, ни даже наглой Шпроты, который дрыхнет где придётся и не боится вообще ничего. Обычный двор, серое утро, дворник шаркает метлой у баскетбольного кольца, из соседнего корпуса выползают заспанные первокурсники.
Ушли. Все пятеро, разом.
Вот тут я и обернулся к двери.
Под ней белел сложенный вчетверо листок.
Я подцепил его и развернул. Буквы валятся набок, будто ставить их учили наспех, между делом; почерк корявый, детдомовский, и полупамять тела отозвалась на него сразу, глухо и мерзко, как отзывается больной зуб на ледяную воду. Я придержал это ощущение и попробовал вытянуть за ним хоть что-нибудь: лицо, кличку, случай, ещё что. Не вытянул. Осталась одна тошнота да твёрдое, идущее откуда-то из-под рёбер знание: этого человека мой предшественник знал. И боялся.
«Есть люди. Хотят поговорить. Сегодня в шесть.»
Ни подписи, ни адреса.
Подписи не поставили, потому что я, по их расчёту, и так должен понимать, от кого это. А адрес не написали по причине куда более простой: идти мне никуда не надо. За мной придут.
И ведь листок лежал под моей дверью. Не в почтовом ящике внизу, не у вахты, не сунутый Полине с просьбой передать. Под дверью двести седьмой, на втором этаже, куда с улицы попадают через кодовый замок с намалёванным рядом «не забудь, дурак!!!» и мимо тётки в коричневой кофте, которая помнит в лицо каждого студента с прошлого века.
Кто-то ночью прошёл всё это, поднялся на мой этаж, встал у моей двери и наклонился, чтобы просунуть бумажку в щель. А я в это время спал в двух шагах, за фанеркой с замком, который открывается шпилькой.
Я убрал листок в карман треников, где со вчерашнего вечера лежала пластинка, всё ещё едва тёплая. «Настолько, что не спрашивают» — так Костя ответил мне тогда про подвал. А тут, я гляжу, уже и спрашивать не стали.
И коты ушли раньше, чем я проснулся. Вот что мне не понравилось больше всего…
Глава 13
На площадке между этажами я притормозил, упёрся ладонью в перила и честно спросил себя, зачем мне вообще сдался второй этаж. Лестница у нас в общаге всего в два пролёта, а в тот вечер я одолевал её как горный перевал, с передышкой. Тренер в клубе гонял меня на выносливость со знанием дела, короткими сшибками одна за другой, пока в глазах не поплыло, а под конец выдал своё ласковое «ну чего ты, две минуты остались». Две минуты я, между прочим, выстоял. Спасибо тем полувдохам, что по ночам выцарапываю у собственных лёгких. Ребро на сшибках отзывалось уже глухо, откуда-то издалека, потому что в кармане треников грелась медяшка со знаком, честно отрабатывая свои три рубля. Обратно, правда, я тащился примерно с энтузиазмом мокрого мешка. Сумка с формой оттягивала плечо, костяшки на правой саднили, и весь мой план на вечер умещался в два слова: дверь, кровать.
Сложенный вчетверо листок так и лежал в кармане треников со вчерашнего утра. «Есть люди. Хотят поговорить. Сегодня в шесть.» В шесть я никого не искал, никуда не шел, и не потому, что забыл или струсил. Кто в первый раз пришёл по чужому свистку, тот потом ходит по свистку всегда, а мне с этими людьми, чую, ещё торговаться. Да и Дронов, закрывая моё дело, отдельно просил не попадаться, и открывать ему папку обратно ради чужого «поговорить» я не нанимался. Захотят — придут сами. Не захотят — значит, и товар им не нужен… Вряд-ли конечно, не такие это вроде люди. Значит скоро ждать гостей надо будет…
На втором этаже я свернул за угол. Коридор был занят, и я сбавил шаг.