Из-за кафедры я вышел на десять минут позже регламента, с пустым чайником и с приятным ощущением, что модуль отработан не зря. Проводили меня оживлённым гулом, какого не удостоился ни один доклад до меня. Куратор быстро писал, черкал, снова писал. По его лицу я понял, что баллы он мне выводит куда-то в ту область, для которой в ведомости, кажется, и графы не предусмотрено.
Пока остальные дозащищались, ко мне на ряд подсел сначала Серёжа со своей собачьей платформой и минут пять выпрашивал себе такого же чаю к сессии.
— Мне бы, знаешь, чтоб голова варила, — объяснял он, наваливаясь локтем на спинку передо мной. — Я ж перед защитой три ночи не спал, платформу чинил, а она всё равно па-аааа-дала.
На послденем слове он сильно зевнул.
Соберу, пообещал я и на него тоже. Следом девочка с задних рядов свесилась через спинку и спросила, правда ли шалфей помогает от горла, и попросила «только по-простому, без латыни». По-простому я и объяснил, благо латынь, чего уж, я и сам выучил две недели назад и до сих пор произношу её с осторожностью человека, несущего полное ведро. Интерсный язык, древний.
Рейтинг вывели на экран в самом конце, когда отстрелялись все. Ряды подались вперёд, сзади кто-то встал прямо на сиденье, чтобы разглядеть через головы, и на него зашикали.
Первая строка: Денисов. С отрывом. Мощным отрывом.
Вторая строка: Ника.
Я как раз закидывал на плечо сумку с так и не отмытым чайником и не без удовольствия думал, что вся эта возня с травами всё-таки окупилась, когда заметил, что Ника смотрит на экран молча и очень ровно. От её ровности по аудитории будто протянуло сквозняком. Мне за годы практики попадались разные люди у постели и весьма недобрые судьи в кабинетах, но староста нашей группы в ту секунду тянула на абсолютный ноль, на минус двести семьдесят три с копейками. Вроде это самая миниальная температура если слушать местных ученых.
Её вылизанный до последней запятой проект, за который по всем правилам полагался высший балл, проиграл чайнику и человеку с одним слайдом, который вышел к кафедре и заварил комиссии чаю.
— Слушай, — начал я, потому что молчать под таким взглядом было выше моих сил, а глупость из меня всегда лезет первой. — Я могу объяснить…
— Не надо, — обронила Ника.
Вполголоса. Злая Ника всегда понижает голос, и работает это похлеще любой ругани, в чём я убедился ещё на второй неделе знакомства… Она сложила распечатки в папку, папку в сумку, поправила ремень на плече одним выверенным движением. Я уже решил, что на этом всё, сейчас она развернётся и уйдёт по своим старостиным делам, оставив меня наедине с первой строкой рейтинга и с неуютным чувством, что победа вышла какая-то кривая…
Но она осталась. Встала напротив, глянула снизу вверх, потому что была на полголовы ниже, и глаз не отвела.
— Как ты это делаешь? — спросила она.
И я не сразу сообразил, что вопрос сменился. Все эти недели Ника спрашивала меня про другое: про пропуски, про пункт четыре точка два внутреннего распорядка да про котов, которых в общаге быть не должно, а их УЖЕ пять. Спрашивала как староста, по инструкции, с высоты правил. Сейчас правила из её вопроса выпали все до единого, речь шла про проект. Про то, как человек без единого графика выходит к кафедре и делает так, что вся комиссия пьёт у него с ладони, причём, судя по всему, легко, даже не вспотев. Заодно куда-то делось «вы», на которое она перевела меня после истории с медпунктом. Это я тоже отметил.
Я мог бы сострить, мог бы наплести про фамильный чайник, который передаётся по наследству вместе с секретом, как плёл бойцам в раздевалке про красный перец в мази. Но Ника спросила серьёзно, впервые за все эти недели, и отшучиваться в ответ мне не захотелось.
— Я хорошо знаю тему, — сказал я. Чистую правду, всю, какую мог себе позволить.
Ника молчала и будто взвешивала мой ответ на невидимых аптечных весах. Веса ему недоставало, и она это чувствовала, я видел как. «Хорошо знаю тему» не объясняло ни прояснившейся головы куратора, ни того, как чай нарушил физиологию прямо у неё на глазах. Настораживалась она сейчас точно так же, как Костя в раздевалке над баночкой тёплой мази, только острее, потому что Ника привыкла, чтобы мир сходился в столбик и давал понятный итог.