Днём я эту сцену ещё пересказывал сам себе с удовольствием, а к вечеру смешное кончилось, будто свет выключили.
Из клуба я вышел последним, когда в раздевалке уже погасили свет. Над крыльцом спорткорпуса горел единственный фонарь, а дальше двор уходил в темноту, где стыли чёрные лужи и подрёмывали две забытые на ночь машины. Сбоку от крыльца, за углом, в тени, я разглядел человека. Шаг я сбил, сам не заметив как, лямку сумки стиснул до скрипа. Подобрался я весь раньше, чем успел что-то подумать. Пригляделся. Костя, плечом к стене, руки в карманах ветровки. Ушёл он с тренировки раньше меня, минут двадцать как, а теперь стоял тут и явно ждал, и раз уж он дожидается меня на улице, вместо того чтобы сказать всё в зале, разговор будет не про скакалку.
— Есть минута? — окликнул он.
Я подошёл и привалился к стене рядом. Кирпич холодил даже через куртку, снизу тянуло сыростью, а от общаг долетал чей-то хохот и хлопанье дверей. Костя всего этого будто не слышал, только вытянул из кармана сигарету, покатал в пальцах, прикуривать не стал. Вот это меня и насторожило. Значит, он и сам ещё колебался, как всё это мне выкладывать.
— Записку тебе на днях под дверь совали, помнишь? — Он смотрел мимо меня, в темноту двора. — «Есть люди, хотят поговорить». Ты не пришел.
— Не пришёл, — согласился я. Про ту записку я помнил все эти дни, просто выводов из неё делал не те, каких от меня ждали. Вдобавок, я и не знал куда идти…хотя возможно тут виновата память реципента. — Меня туда не позвали, меня туда вызвали. Разница есть.
— Для тебя есть. — Костя усмехнулся уголком рта, невесело. — Для них нету. Мазь твоя. О ней узнали.
— Так о ней полподвала знает. Народ у тебя языкастый.
— В том и беда, что растрепали не тому. — Он повернулся ко мне и глянул в упор, тяжело, всерьёз. Неторопливость с него слетела. — Слушай сюда. Бойцы попробовали и рады, им хватило. Тут люди покрупнее. Такие, которые, если им что понравилось, двести рублей на лавку в раздевалке не кладут. Они спрашивают по-другому.
Трещина в седьмом ребре, вроде бы уже забытая, вылечил же, но все равно отозвалась отдельно, для порядка. Я перебрал варианты и выбрал самый прямой:
— Поговорить хотят или купить?
— Сначала поговорить. — Костя пожал плечами. Этому пожатию я поверил больше, чем любым заверениям. — А дальше уж от тебя зависит. Как себя поставишь.
Вот на этом «от тебя зависит» я и задержался. Знавал я такие беседы ещё в прежней жизни, и сводились они всегда к одной развилке: либо ты полезен добровольно, либо тебя сделают полезным другим способом, и обходится это заказчику обычно дешевле…
Умный ход напрашивался сам собой. Отказаться, свернуть аптеку, дотянуть модуль тихим мальчиком с бабкиной мазью и не отсвечивать, свалить, в другом месте развиваться дальше. Умный, спору нет, только в голове у меня который день щёлкала другая арифметика.
Мёд по четыреста рублей за банку, а уходит теперь втрое против прежнего, потому что ночная стройка выпивает меня досуха и требует топлива. Мясо и творог, чтобы было из чего строить. Медь, воск и штихель, потому что здесь у меня по-настоящему работают руны, в отличии от заклинаний. Всё это стоило денег, а восемь тысяч, вынутые из подвала ценою ребра, разошлись почти мгновенно. Того, что осталось в кармане, хватало ровно на субботнюю закупку мёда, и на ней подвальный хвост кончался весь, до рубля… Круг замыкался наглухо. Тело растёт на мёде, за мёд платят рублями, а рубли идут либо из моих рёбер в подвале, либо вот из этого разговора у стены.
Рёбра, если по совести, ценее…
— Встречусь, — сказал я.
Костя приподнял бровь. Похоже, готовился он к другому ответу.
— Только на своих условиях, — добавил я. — Место выбираю я. Людей двое, не больше, и без сюрпризов за углом. Не согласны, значит разговора не выйдет, обойдусь как-нибудь.
Он разглядывал меня секунды три молча. Впервые за всё знакомство в глазах у него мелькнуло не то удивление, не то уважение. Уговаривать он, видимо, готовился испуганного пацана.
— На своих условиях, — повторил Костя, будто примеряя слова к тем, кому их придётся передавать. — Смелый ты… Или дурак. — Так и не прикуренную сигарету он сунул обратно в пачку. — Передам. Только учти, у них тоже условия найдутся.
Оттолкнувшись от стены, он шагнул в темноту и уже оттуда, не оборачиваясь, бросил через плечо:
— Позовут сами. Придёт от меня одно слово и адрес, и ты собирайся. Ждать они не приучены.
Домой я дотащился затемно, с гудящей головой, и спать лёг далеко не сразу.
Резерв под грудиной за день отстоялся и набрался до двадцати процентов, тёплое такое озерцо, второй вечер подряд с запасом. Сверху я добавил три ложки цветочного мёда, медленно, чтобы огонёк занялся ровно. Пока он расходился, я слушал, как укладывается дом. Дима спал лицом к стене и дышал глубоко, за окном притирался боками гарнизон, за стеной перестали ходить и хлопать дверьми. У меня одного только начиналась смена.