Я за эти недели пообвык изнутри. Раньше на каждую переделку меня скручивало кашлем и судорогой, будто изнутри вышвыривали непрошеного строителя, а теперь я терпел легко, вроде как договорился сам с собой, что чудак внутри знает, что делает. Работа от этого пошла ровнее, сразу по нескольким участкам понемногу: подтянуть волокно тут, уплотнить кость там, простегать связку в колене, добавить лёгким полвдоха. И мана, что важнее всего, стала уходить экономнее, потому что я научился отмерять точнее и не пускать целую струю туда, где хватит капли. Каюсь, добрая половина заслуги принадлежала тут справочнику в телефоне, по которому я днём между парами разбирал, как оно всё устроено по-здешнему, по-научному.
Там же, на последней паре, я вычитал новое слово. Ангиогенез. Красивое, учёное, а означает всего-навсего рост новых сосудов.
За него я ночью и взялся, впервые.
Логика тут лежала на поверхности. Мышце мало одного волокна, ей нужен кислород, а несёт его кровь по капиллярам, тончайшим ниточкам, что оплетают ткань частой сетью. Чем гуще эта сеть, тем больше кислорода доходит за один удар сердца и тем дольше работа идёт на ровном дыхании. Слабое место у меня как раз выносливость, из-за неё я на третьей минуте боя и хватаю воздух ртом. Подводит доставка.
Значит, будем тянуть новые трубы!
Ладонь я прижал к бедру, к широкой мышце, и повёл тепло вглубь, вдоль капилляров, к их слепым концам. Дальше пошли уговоры. Здесь, вот тут, кислорода мало, надо ветвиться и пускать побеги в обход. Ткань это умеет и сама, когда ей приходится туго, я только понукал её делать то же самое куда быстрее, чем отпущено природой. Заодно проговорил одними губами мудрёное название фактора, которым клетка зовёт сосуды на подмогу, и библиотека под черепом пополнилась ещё одной строкой.
Отзывалось всё это странно, совсем иначе, чем лёгкие или кость. Ни боли, ни гула, только тёплый расползающийся зуд, будто по бедру текла нагретая вода. Приятно даже… Под этот зуд я и повёл работу дальше, от мышцы к мышце, с передышками, а на самой грани ощущения чуялось, как ткань под ладонью прорастает незримым плетением.
А озерцо убывало, потому я и прислушался к счётчику под грудиной. Девять процентов. Ушла половина с небольшим, и это, между прочим, победа. Раньше такой объём вымотал бы меня в ноль, как в ту ночь с лёгкими, а теперь я делал вдвое больше за те же деньги. И ведь лежу теперь, прикидываю, куда бы приткнуть ещё процентик, вместо того чтобы радоваться чуду…
Мана на девяти, мёда, чтобы восстановиться к утру, впритык, а на днях меня позовут люди покрупнее, которым моя мазь зачем-то понадобилась…
Цепочка выстроилась сама и упиралась в разговор у стены. Денег на мёд взять больше неоткуда, а без мёда прокачка встанет вовсе. Сходилось всё ровно и намертво, не то что Никины правила, и от этой ясности мне стало почти спокойно.
Глаза я уже закрывал, когда под окном завозились громче обычного.
Я сполз с кровати и сунулся к стеклу. Внизу, там, где полагалось лежать ровному клубку из пятерых, громоздилась неправильная геометрия. Дымчатый ветеран задрал голову, заранее снимая с себя ответственность. А с краю, притёршись к боку старого серого полосатого с белым пятном на груди, свернулся ещё один. Маленький, рыжий, совсем котёнок, мельче даже Шпроты. Успел просочиться и записаться задним числом, по здешней их традиции.
Считал я долго и для верности дважды.
— Ну, — выдохнул я в темноту. — Шесть. А сколько их ещё будет?..
Глава 15
Меня сцапали за рукав. Крепко, по-хозяйски, так придерживают телёнка, который навострился уйти со двора.
Я уже повёл плечо вниз и в сторону, старой выучкой, на выход из захвата. Поймал я себя на полдороге. Хорош бы я был, вывернувшись посреди травяного ряда, между вёдрами с сушёной ромашкой и очередью за укропом.
Травница как раз заворачивала мой зверобой в газету. Отсчитывая ей мелочь, я держал наготове дежурное «я не врач, просто наблюдательный». На субботнем рынке меня принимали за кого угодно, от студента-медика до чьего-то внука. Заготовку эту пришлось проглотить, не начав.
Бабка, та самая.
Ростом она была мне по плечо, зато вширь основательнее раза в два, в цветастом платке, повязанном узлом под подбородком, а сумку-тележку выставила перед собой, как таран на приступе. Улыбнулась так, что блеснуло золото в переднем ряду зубов. Золото золотом, а узнал я её по рукам, я их вообще запоминаю раньше лиц, привычка старая, никуда от неё не денешься. На каждом пальце по кольцу, «от давления», как она мне тогда втолковала со всей серьёзностью.