Помидоры с вареньем дело хорошее, только ночная стройка требует белка, поэтому в восьмом часу, когда двор уже утонул в темноте, я прихватил свою мелочь и смотался в магазинчик у остановки. Творог, десяток яиц, молока про запас. Обратно я шагал вдоль торца общаги, размахивая пакетом и прикидывая на ходу. За какие мышцы взяться сегодня, и хватит ли остатка резерва на голени?
На скрип гравия слева, у мусорных баков, я повернул голову. От стены отделился парень в короткой куртке, шагнул наперерез вразвалку, будто мы сто лет знакомы. Второй обошёл справа, отрезая дорогу к крыльцу, так что остановился я сам, раньше, чем меня об этом попросили. Пакет с творогом при этом переложил в левую, не торопясь, вроде как он мне просто оттянул руку. Правая рука мне могла пригодиться.
— Пройдём, — бросил первый. — С тобой поговорить хотят.
— Тут рядом, — добавил второй из-за плеча. — Ты не дёргайся, Савка, и всё нормально будет.
На «Савке» у меня дёрнулось внутри, коротко и мерзко, ровно как тогда, над сложенным вчетверо листком. Ну надо же, отозвалось… Дрянь эту я придавил, не разглядывая, и вернулся к делу.
А дело было простое: смотреть. Обычные парни, каких в подвале по десятку на любом вечере, куртки с рынка, стрижки машинкой, разве что эти при исполнении. Диагностикой я прошёлся по обоим, пока они подходили. У первого колени стёрты, как у грузчика предпенсионного возраста, хрящ в левом почти вышел весь, и печень давно просит пощады. У второго старый перелом предплечья, сросшийся криво, отчего кисть к утру немеет, а локоть до конца не разгибается. Оба тяжелее меня раза в полтора и здоровее втрое, чего уж там. Зато медленнее, чем сами о себе думают.
Варианты я перебрал, как перебирают инструмент в сумке, прежде чем лезть в рану. Драться в открытую глупо. Их двое, а дыхалки моей хватает на пару минут с хвостиком, после чего я начинаю ловить воздух ртом, и вот тогда меня и уложат. Шуметь глупо вдвойне: общага в тридцати метрах, окна светятся, на крик сбегутся студенты, кто-нибудь вызовет полицию, приедет Дронов, и папка, которую он недавно закрыл, ляжет ему на стол уже навсегда. Значит, тихо и быстро.
Сначала-то я дал им шанс уйти. Тепло из голоса я убрал, даже не думая, и вышло буднично, как на обходе.
— Левое колено у тебя держится на честном слове, — сообщил я первому. — К весне сядешь на костыль, если так и будешь стоять по вечерам. И печень пожалей, ей уже тяжело.
— Чего-о? — Он моргнул.
— А у тебя, — я чуть повернул голову к тому, что за плечом, — предплечье срослось криво. Кисть немеет к утру, локоть не разгибается. Правильно говорю?
За спиной стало тихо на два вдоха.
— Идите домой, парни, — посоветовал я. — Я вас не видел, вы меня не нашли.
И ведь сработало. Тот, что с коленом, переступил и покосился на напарника, а по лицу у него прошло сомнение, он-то ждал, что мальчишка заорёт или затрясётся, а мальчишка стоял с пакетом из магазина и разговаривал как врач на приёме, называя вслух то, чего знать не мог.
Только у них была работа, а за работу платят. Тот, что с коленом, вздохнул, будто это я его утомил, и потянулся ко мне рукой.
Ну, я предлагал…
Руку его я встретил сам и подал плечо ближе, потому что касание мне и требовалось. Пальцы я положил ему на шею сбоку, под самое ухо, где нервный ствол идёт неглубоко под кожей. Туда и вбросил импульс. Ничего красивого, короткое замыкание в чужой линии, и всё. Гирю в подвале я разбирал торцом болванки да анатомией, четырьмя касаниями по счёту, а тут четырёх мне никто дать не собирался, вот я и добавил в одно касание то, без чего обошёлся тогда.
Выключило его разом, будто выдернули вилку из розетки. Судорога прошла от шеи в плечо и дальше вниз, пальцы у него разжались, колени сложились, и осел он на асфальт кулём, а глаза сделались пустые и мутные. Потом его повело набок, скрутило сухими рвотными позывами, и он упёрся ладонью в бордюр.
Второй ещё только разворачивался на хрип. Пакет я выпустил из левой на асфальт, шагнул к нему сам, поймал за предплечье, то самое, кривое, и положил пальцы в сгиб локтя, а другой рукой достал под ключицу. Он успел выдохнуть половину слова и сложился тише да аккуратнее первого. Я уже сообразил, сколько лить маны.
Постоял я над ними, дыша ртом, и посчитал. Через полчаса оба встанут, к утру будут как новенькие, разве что голова поболит и во рту будет погано. Знал я это ровно настолько, насколько знал, что вообще делаю, а делал я, честно говоря, по наитию: нервы так и остались единственной системой, в которую я за всю практику толком не лазил, чинить их доводилось редко, а глушить незачем. Вышло, хотя могло выйти куда хуже, и вот об этом я думать не стал…