Добивать было некого и незачем, так что подобрал я пакет, отряхнул колено и ушёл дворами, быстрым шагом, глядя прямо перед собой.
Дома, заперев дверь и не зажигая верхнего света, я первым делом послушал себя. Шесть процентов. На перелом у меня уходит два-три, а тут я выложил восемь на двоих здоровых мужиков, которых требовалось всего-навсего вырубить. Работа подмастерья: вслепую и с перерасходом, лишь бы наверняка. Яйца, разумеется, оказались всмятку все десять, а это, между прочим, треть моих последних денег…
Банку Тамары Ильиничны я откупорил тут же и умял четыре ложки подряд, слушая, как под грудиной занимается тепло.
— Спасибо, Тамара Ильинична, — сказал я в темноту.
Осталась от всего этого досада, и никакого «за что мне это». Пришли и пришли, дело житейское, у них служба, у меня своя. Костя, выходит, ту записку читал неправильно. Люди покрупнее спрашивают про мазь, а эти двое явились с «Савкой», которую никакой мазью не объяснишь. Скверно было другое: очнутся эти двое и пойдут докладывать, а доложить им есть о чём. Мальчик валит с одного касания, чего мальчику по всем правилам уметь не положено… Всю осень я старался не светиться, а тут за две минуты подсветил себя во весь рост собственными руками. И ведь выбора у меня не было, если разобраться, что обиднее всего.
Ещё я поймал себя на одной глупости. За эти недели, среди студентов, котов, мёда и Полининых сторис, я отвык, что за человеком приходят и вот так, буднично, за деньги, с двух сторон.
Воскресенье ушло на конспекты и ночную смену, продолжения не последовало, никто не постучал и не встал под окном, а в понедельник за завтраком меня разоблачила собственная футболка.
В столовой гудело ровно и сонно, звякали подносы, шкворчало масло на раздаче, где тётя Валя доложила мне лишний черпак каши, за что я ей между делом подогрел застуженную поясницу градуса на полтора. С этим полным подносом я двинулся в свой угол и притормозил у стойки, зацепившись взглядом за отражение в мутном стекле буфета.
Смотрел оттуда не совсем я.
То есть я, конечно, никуда не делся, вот только плечи у той фигуры разошлись куда шире, чем полагалось этому телу от природы, футболка на них тянулась там, где раньше висела мешком, а из рукавов торчали руки, ставшие за полтора месяца из спичек жилистыми и плотными, с рабочей проступающей мышцей, какую ничем не подделаешь. Стоял я и разглядывал себя, как чужого. Прибавка ведь копится по чуть-чуть, каждую ночь по грамму, живу внутри процесса, глаз замылился напрочь. Зато со стороны, оказывается, видно превосходно. Я прогнал это тело по дороге, на которую тут, без всякой магии, кладут честный год качалки, и теперь результат торчал у меня из рукавов, а запихнуть его обратно было уже никак…
— Слушай. — На полпути к моему углу меня нагнал Киря, крупный стриженый парень из соседней комнаты, с торчащими ушами, и оглядел сверху вниз, растягивая слова. — Ты чё такой… друго-о-ой стал, а? Я ж тебя в сентябре помню. Доходяга доходягой.
— Спорт, — бросил я и подвинул поднос дальше. — В клуб записался. Фехтование. И питаться нормально начал.
— Фехтование, — повторил он, пробуя слово на зуб, и глаз от моих плеч так и не отвёл. — От махания железкой руки растут, а плечи это когда тягаешь. — Он пожевал губу. — И вилку ты раньше в левой держал. А сейчас в правой.
Вот это я, каюсь, проморгал. Тело мне досталось от левши, я под эту привычку в первые дни и подстроился, а как принялся по ночам разгонять моторику, прежняя моя выучка, двурукая от начала и до конца, потихоньку перетекла в эти пальцы. Верх взяла правая, на чём Киря меня и подловил за завтраком, между кашей и компотом. Живёт через стенку, помнит меня вчерашнего лучше любой анкеты, да ещё и детдомовский, из одного с прежним хозяином гнезда, а значит, помнит и позавчерашнего, так что опаснее его тут, выходит, никого.
— Переучиваюсь. — Я перехватил вилку обратно в левую и показал ему. — Тренер велел обе руки ставить. Универсальнее.
Киря покивал, вроде принял, а вроде отложил на дальнюю полку, и убрёл, оглянувшись ещё раз.
— СТОЯТЬ!
Поднос я опустить успел, сесть уже нет. Напротив, как всегда из ниоткуда, материализовалась Полина в растянутой толстовке, с одним йогуртом и полным зарядом утренней энергии. Уставилась она на меня так, будто впервые увидела, прошлась взглядом по плечам, по рукам, снова по плечам.