— Так. — Она ткнула в меня ложкой. — Стоп-стоп-стоп. Ты… ты качаешься⁈
— Немного, — обронил я и взялся за кашу, потому что каша ждать не станет.
— «НЕМНОГО»⁈ — Йогурт в её руке опасно качнулся. — Са-а-ава! Я в этом кампусе знаю всё! Я знаю, у кого когда пара и когда в столовой дают котлеты! И я НИ РАЗУ не видела тебя в зале, кросе фехтовального! Ни одного раза! А ты вон какой! ГДЕ ты качаешься⁈ КОГДА⁈
— Утром, — отозвался я. — Рано.
— Я встаю в ШЕСТЬ!
— А я ещё раньше.
Ложка у неё застыла на полдороге ко рту. Полина беззвучно зашевелила губами, считая, и глаза у неё понемногу сделались круглые.
— Раньше ШЕСТИ⁈ — выдохнула она. — Добровольно⁈ Каждый день⁈ Ты… ты маньяк! Ты больной человек, Сава, я тебе как друг говорю, это не норма!
— Метаболизм быстрый, — выдал я ей свою же версию двухнедельной давности и придвинул к себе творог.
— Это НЕ метаболизм, — простонала она, роняя лоб чуть ли не в йогурт. — Это диагноз…
Я жевал кашу и посмеивался про себя, потому что в мою легенду точнее всех целит именно Полина с ложкой йогурта. Смотрит она попросту глазами и видит ровно то, что есть: человек ест за троих, тощим быть перестал, в зале не появляется, а плечи растут. Любой дознаватель увяз бы тут в версиях на неделю, а рыжая беда честно выпалила «маньяк» и, между нами, подошла к правде ближе, чем сама думает.
Стоило поднять глаза, и веселье моё приувяло.
Через два стола мажор гонял вилкой по тарелке одинокую сосиску и косился на меня исподлобья, коротко и недобро. Толстовку он и в столовой не снимал, ту самую, с крупным лейблом на груди, вот только над лейблом лицо у него было кислое, как позавчерашний компот. В сентябре он подошёл к этому самому столу выгонять детдомовскую мелочь и ушёл под общий хохот, унося с собой новое прозвище, а с тех пор ближе трёх столов не подходил ни разу. Зато смотреть меньше не стал. Я к тому же сделался шире в плечах, чем в его картине мира полагается быть таким, как я, и вот это, похоже, царапало его всерьёз: обидное слово он ещё как-нибудь пережил бы, а растущего детдомовца — уже нет. Поймав мой взгляд, он скривился и уткнулся обратно в тарелку, а я вернулся к своему творогу.
Стройматериал.
А вот затылком меня достало внимание посерьёзнее. За соседним столом меня изучали по-настоящему.
Сидела Ника так ровно, что от одного её вида хотелось расправить собственные плечи. Мерила она меня взглядом поверх раскрытого блокнота, молча, а рядом лежали распечатки, сложенные стопочкой, углом к углу. Той же складки была и блузка, застёгнутая под горло. Выпадал из этой картины один чай. К нему она так и не притронулась, а над чашкой давно не поднималось пара. Полина рядом всё ещё оплакивала мой утренний график, черпак у тёти Вали гремел о бортик кастрюли, а старосту всё это будто и не касалось. Она подалась чуть вперёд, отчего серебряные звёздочки в ушах у неё тихо качнулись. Знак я давно выучил: очередная моя странность встала у неё в голове на своё место.
Она перевела глаза с меня на страницу и черкнула.
Строк я разглядеть, конечно, не мог, далеко, да и почерк у Ники мелкий, буква впритык к букве. Зато я видел, как она пишет: коротко, в два приёма, ставит точку, подчёркивает. И видел лицо, по которому читается не хуже, чем по строке. На «Физическую форму. Аномальный прогресс» я бы поставил всю свою субботнюю добычу не глядя. И второй строкой то самое слово, под которым она провела черту. Другому там взяться неоткуда: «Проверить». Или что-то в этом духе. Это же Ника…
Ника захлопнула блокнот, собрала распечатки и поднялась. Я приготовился было к вежливому кивку издалека, а она подошла и остановилась у края моего стола.
— Денисов. — Она заговорила вполголоса, как всегда, когда спорить со мной заранее раздумала. — Завтра в клубе внутренний турнир. Ты участвуешь.
— Участвую, — согласился я. — Заявку сам подавал, на прошлой неделе.
— Я знаю. Я списки вижу раньше тренеров. — Ремень сумки она поправила на плече и глянула в упор, не мигая, отчего мне сделалось куда неуютнее, чем от любого крика… — Значит, посмотрю. И проверю.
И ушла, ни разу не обернувшись, а я остался сидеть над творогом с ложкой в руке…
Бабка обещалась прийти ко мне к зиме со своими коленями, и эту угрозу я, положим, как-нибудь переживу, чай не впервой. Двое у баков, надо думать, очухались в тот же вечер и уже отчитались тому, кто их послал, тут я и вовсе бессилен, что случилось, то случилось.
А вот это её «посмотрю» мне очень не понравилось.
Глава 16
Перчатка не садилась. Большой палец упёрся в шов, и пришлось перехватить край зубами и дёрнуть, пока кожа не легла куда положено. Вот так, значит, вечер я нынче и начинаю, с победы над перчаткой… За спиной звенело железо, у стоек гоготали на весь зал, и только после этого я поднял глаза к доске. Сетку сегодняшнего турнира набросали на ней мелом, наспех, косыми линиями, которые к правому краю съезжали вниз.