— Есть. Денисов!
И вот тут мальчик сломался по-настоящему.
Маску он содрал вместе с чёлкой, прилипшей к подкладке, клинок швырнул на пол так, что тот загремел и уехал под стойку. Лицо, открывшееся из-под сетки, оказалось знакомым до смешного: ухоженные брови, отбелённые зубы, всё то же самое, только перекошенное багровой обидой.
— Да ты-ы… — Он сорвался на визг. — Т-ты никто такой вообще!
Осознать я это толком не успел: он кинулся на меня. Без клинка, с маской, забытой в левом кулаке, захлёбываясь бешенством и желанием сделать больно хоть кому-нибудь. Правой ладонью в грудь он меня толкнул сильно, от души, так что пятка моя проехала по мату. Той же рукой он уже заносил кулак.
А дальше сработало то, чему в клубах не учат.
Бьющую руку я перехватил у запястья раньше, чем додумал, крутанул её на излом, ушёл ему за спину и вёл вторую ладонь к горлу, заводя голову назад, в ту единственную точку, где шея ломается легко и тихо. Старая работа, поставленная далеко от матов и секундомеров…
Звук из зала выключили разом. У стойки поперхнулись на полуслове, с лавки на пол грохнулась чья-то маска. В этой тишине до меня и дошло, кого я держу.
Руки продолжали начатое ровно и деловито, доводя приём до конца, и осадил я себе сам, изнутри, как коня уже на скаку. Под маской стало жарко и мокро, спину от загривка до поясницы свело. Сердце наконец догнало происходящее, ударив три раза подряд.
Мальчишку я держал. Лет восемнадцать, папины часы, гладкая кожа, пульс частит у меня под пальцами от чистой обиды, потому что бояться по-настоящему он ещё не научился. Настоящего боя он, похоже, в жизни не видел и понятия не имел, что стоит в полусекунде от того, чтобы больше уже никуда никогда не опаздывать…
Пальцы я разжимал медленно, по одному, будто отлеплял их от чужой шеи. Отпустил, отступил на шаг и стянул маску, чтобы он видел моё лицо целиком.
— О, — сказал я, и вышло у меня тепло, обрадованно, будто я встретил старого приятеля в чужом городе. — Импотентик. Это ты!
Он побелел, теперь уже от страха. До него дошло, что сейчас произошло, дошло всем телом, минуя голову. Затрясло его мелко и часто, как собаку, мимо которой в сантиметре пронеслась машина. В столовой я закопал его словом при трёх десятках свидетелей. Теперь он и сам почувствовал, чем я мог обойтись вместо слов.
Королёв попятился, наткнулся лопатками на стойку, оттолкнулся и побрёл к выходу, а маску, которую всё ещё стискивал в кулаке, бросил на пол у самых моих ног. Задумывалось, надо полагать, гордо, а вышло по-детски.
Я нагнулся, поднял её и повертел в руках. Дорогая работа: сетка плотная, подбородник кожаный, такую надо заказывать и ждать месяц.
— Хорошая маска, — бросил я в спину уходящему, вешая её на стойку рядом с остальными. — Жалко ломать.
Слышал это, разумеется, весь зал, который полсекунды молчал, а потом выдохнул и загудел разом. И сквозь этот гул, расталкивая старшекурсников с грацией тарана, ко мне пробилась Полина с телефоном в вытянутой руке.
— Я СНИМАЛА, — объявила она так, будто за окном начинался конец света и она успела занять лучшее место. — Са-ава! Я ВСЁ сняла. Ты вообще понимаешь, что у меня сейчас на телефоне? Ты понимаешь⁈
— Понимаю, — кивнул я. — Компромат.
— Это ИСКУССТВО! — Телефон она прижала к груди обеими руками, точно его собирались отнимать. — Ты его вот так… а он маску… а ты «жалко ломать»… Маша это должна увидеть. Все это должны увидеть. Человечество это должно…
— Полина.
— Что?
— Не всё человечество.
Она уставилась на меня так, будто я предложил ей вырвать себе сердце и сдать в гардероб. Телефон, впрочем, немного опустила. Совсем немного, на палец, и то, подозреваю, из вежливости.
Руководитель поймал меня уже у раздевалки, дождавшись, пока последние разойдутся и рядом никого не останется. Постоял, разглядывая меня сверху вниз, как вещь, в устройстве которой ничего не смыслят, а выкинуть жалко.
— Я не знаю, кто тебя учил, — выговорил он наконец негромко, растеряв всю свою командную хрипотцу. — И спрашивать не стану, вижу же, что не скажешь. Но того, что ты делаешь, тут делать больше некому, у тебя это…как искусство выходит. Такое тут надо.
Он помолчал, пожевал губами, решая, говорить или обойтись.
— И научись останавливаться раньше. До того, как возьмёшь человека за шею. Понял меня?
Он был прав, и настолько, что отвечать шуткой мне расхотелось…
— Понял.
— Вот и славно. — Он хлопнул меня по плечу, по-свойски, и ушёл переставлять стойки, а я побрёл собирать сумку.
Ужинал я в столовой один, к самому концу раздачи, когда посудомойка уже гремела тарелками, а уборщица составляла стулья на дальние столы. Гонял по тарелке макароны, прикидывал, хватит ли меня сегодня на ночную смену. Тут-то телефон в кармане и дёрнулся. Костя, одно слово и адрес.