Я зажмурился и попытался приглушить поток. Представил фильтр — густую сетку, через которую проходят только серьёзные сигналы. Гастрит — мимо. Простуда — мимо. Мелкая хронь — мимо. Оставить только переломы, опухоли и острые состояния.
Сетка работала секунд пять, потом порвалась, и в сознание хлынул мужик с соседнего ряда: камни в желчном, два, один крупный, нужна операция, но он не знает.
Я отвернулся к окну и начал считать фонарные столбы, чтобы отвлечься. На тридцать седьмом автобус свернул с шоссе, проехал мимо заправки с магазином, мимо пятиэтажек с балконами, увешанными бельём, и остановился у кирпичной стены, за которой торчали верхушки деревьев.
— Академическая, четыре, — объявил водитель. — Кому к семнашке — на выход.
Часы на телефоне показывали шесть вечера. Явка была в девять утра, но я добирался весь день — два автобуса с пересадкой, один из которых сломался на полпути. Опоздал на девять часов. Ну, бывало и хуже — однажды я опоздал на собственные похороны, правда, в другом мире и в другой ситуации.
Семнашка. Ласково. Видимо, местные что-то знали…
Я подхватил рюкзак — единственный, с двумя футболками, парой джинсов, «Травником» Ковалёвой и банкой мёда на самом дне — и вышел.
Первое впечатление: лагерь целителей после битвы за Кернмор. Когда его реновировали. Кирпичные корпуса, приземистые и основательные, из того дешёвого красного кирпича, каким выкладывают заводские цеха, когда не хватает казны на облицовку, но хватает совести не использовать всякий шлак. Между корпусами — двор с деревьями и скамейками. Стеклянные вставки, современные, нелепо торчащие из старых стен, как протезы на здоровом теле. Забор кирпичный, низкий, скорее обозначающий границу, чем защищающий.
Только без трупов и с вайфаем. Прогресс.
Я прошёл через проходную — будка, шлагбаум, охранник, который кивнул мне и вернулся к телевизору, не спросив ни документов, ни имени. В моём мире через ворота Академии Серебряной Цитадели проходили по трём печатям, двум жетонам и одному ментальному сканированию. А тут кивок, и можешь идти… Что за безалаберность…
Люди ходили по двору в обычной одежде, ни формы, ни мантий. Парни в худи и джинсах, девушки в кроссовках, кто-то с рюкзаком, кто-то с какими-то стаканчиками. Некоторые сидели на скамейках с… с ноутбуками, и выглядели нормально и мирно. Диагностика перебирала их фоном — здоровые, в основном, молодые тела с мелкими проблемами: сколиозы да аллергии, один свежий перелом запястья в гипсе. Ничего такого, от чего хотелось бы бежать и лечить.
Приятно это…
Нашёл главный корпус, приёмную. Женщина за столом проверила паспорт, справку из детдома, сверилась со списком. «Денисов… да, есть. Общежитие, второй этаж, комната на вахте получишь ключ.» Выдала пару бумажек на подпись.
Всё заняло десять минут.
Я глубоко вдохнул, выдохнул и пошёл искать общежитие. Указатель нашёлся быстро — синяя стрелка на кирпичной стене, «Общежитие →». Четырёхэтажное здание в глубине кампуса, такой же заводской кирпич, окна пластиковые, у входа три ступеньки и дверь с кодовым замком. Код, к слову, красовался маркером на стене рядом с замком — четыре цифры, жирным, с подписью «не забудь, дурак!!!».
Безопасность уровня «бога».
Набрал код, толкнул дверь. Справа была вахта: стол, журнал, камеры на мониторе, из которых половина показывала серый экран, и женщина неопределённого возраста в вязаной кофте. Она глядела на меня, и по лицу читалось ясно: студентов она повидала достаточно, чтобы не ждать от них ничего хорошего.
— Новенький? — она не спрашивала, она констатировала.
— Денисов. Савелий.
— Паспорт!
Я протянул. Она полистала, записала номер в журнал, не глядя вытащила из ящика ключ на пластиковом брелоке.
— Второй этаж, двести седьмая. Комендант будет в девять утра, получишь бельё и акт приёмки. Стирка в подвале, кухня в конце коридора. После двадцати трёх не шуметь, иначе штраф. Животных нельзя!
— Понял…
— Не понял, — поправила она. — Но поймёшь!..
Я забрал ключ и пошёл вверх по лестнице, чувствуя её взгляд спиной до самого поворота.
Комната двести седьмая оказалась маленькой, чистой и двухместной. Четырнадцать квадратов, на глаз, — я научился определять площадь помещений ещё в старые времена, когда от размера палатки зависело, сколько раненых можно уложить на пол. Две кровати, два стола, два стула, один шкаф с двумя створками, одно окно. Стены — крашеный бетон, зеленоватый, оттенка, который в каталогах красок наверняка называют «больничный оптимизм». Линолеум серый, местами вздутый, но лучше по состоянию чем там, где я очнулся. Потолок высокий, с трубой вдоль стены — старый цех давал о себе знать.