Молчание за столом сгустилось, Гриша замер с полусогнутой кистью, а старший разглядывал меня заново, пересчитывая с нуля, и я почти видел, как у него в голове складываются цифры во что-то, что ему нравится.
— Смелый шибко? — сказал он.
— Знаю себе цену, — поправил я.
Он подумал ещё пару секунд и кивнул, один раз, коротко.
— Принято.
Дальше пошла скучная часть, где говорят о сроках и деньгах. Вот тут я, надо признать, и получил удовольствие. Честная арифметика после месяца, в котором я считал мелочь на проезд, звучала почти музыкой. Вышел я из кафешки с задатком в кармане и со списком того, что мне достанут к следующей встрече. Дело было сделано чисто, и никого я в нём не обманул сверх меры.
До общаги я шёл пешком через полгорода, потому что после таких разговоров полезно проветрить голову, и добрался к полуночи. Двор спал, окна погасли почти все, а на верхней ступеньке крыльца меня ждали.
Кот. Белый.
Место это последние недели держал драный дымчатый ветеран без половины левого уха, и держал ревниво, а этот сидел на его ступеньке чистый, аккуратный, ровно подобрав лапы, с шерстью, за которой явно ухаживают чужие руки. И смотрел он на меня так, будто у нас была назначена встреча, а я на неё слегка опоздал.
Седьмой?.. Я замер, не дойдя до крыльца двух шагов. В первый миг я даже сбился со счёта и пересчитал свой гарнизон мысленно. Шестерых я знал в лицо и по повадкам, а этого видел впервые. Ничего уличного в нём не было ни на грамм.
— Так, — произнёс я негромко. — Ты случайно сюда залез? Или тебя кто-то послал?
Кот моргнул, медленно и с достоинством, и остался сидеть, явно ожидая продолжения разговора. Я задержал на нём взгляд на пару секунд дольше нужного. Домашний ухоженный кот на крыльце студенческой общаги в полночь?.. Ладно, в городе, где меня уже нашёл криминал, кот проходил по разряду самых безобидных моих странностей.
Я дав ему чутка сухарей, что мне бабушки наложили, переступил через него и потопал наверх. Он только повернул голову мне вслед.
Дверь я притворил осторожно. Ночник Дима опять забыл выключить, спал лицом к стене, подмяв под себя одеяло, а на тумбочке у него осталась открытая банка вишнёвого варенья с воткнутой ложкой, из чего следовало, что вечер у соседа прошёл содержательно. Рыжий-старший занял мою подушку, как занимал её всегда. Серый полосатый с белым пятном на груди дремал в ногах кровати, поджав под себя старые свои лапы. Разуваясь, я почесал его между ушей и заодно послушал суставы: держатся, к сырости поднывают, но держатся. Сдвигать я не стал ни того, ни другого.
Банку мёда от Тамары Ильиничны я достал из-под кровати. Цветочный, густой, тёмно-золотой, три литра моего личного топлива, и относился я к нему теперь с нежностью алкоголика к последней бутылке. Съел пару ложек, дал сладости разойтись по крови и сел на пол, спиной к кровати, чтобы не свалиться на кого-нибудь, если поведёт.
Резерв под грудиной я прикинул на слух. Процентов двадцать пять, целое озерцо по нынешним моим меркам, наполовину налитое из бабкиной банки. До моря далеко, зато хватит на серьёзную ночную работу, а без неё сегодня было никак. После турнира стало окончательно ясно, что дальше пойдут бои, где напротив встанет не клубный мальчик с папиными деньгами за спиной, и готовить тело к этому надо заранее, пока не прижало.
Я закрыл глаза и ушёл внутрь.
Первыми пошли кости: предплечья, голени и особенно рёбра, потому что трещину, которую я схлопотал две недели назад в подвале, повторять не хотелось совершенно. Я шёл по каждому ребру отдельно, уплотняя минеральную решётку слой за слоем, наращивая её там, где кость привыкла быть тонкой. Работа медленная и нудная, ведь кость спешки не терпит и растёт в своём темпе.
Двадцать. Восемнадцать.
Потом кожа, дерма, коллаген, вся эта живая выделка, которую я прошивал волокнами гуще и плотнее, чтобы удар оставлял синяк там, где раньше рассекал до крови. Мелкая кропотливая возня по всей площади тела, а жрала она источник ровно и жадно, вершок за вершком.
Пятнадцать. Двенадцать.
И новое: сухожилия кистей.
Весь вечер, между делом, я прокручивал в голове то, что вычитал днём в библиотечном атласе про сгибатели пальцев, апоневроз ладони и всю эту систему живых тросов, которой человек, оказывается, и держит рукоять. Пальцы тут почти ни при чём, усилие идёт от предплечья и передаётся через кисть. Если систему укрепить, хват становится мёртвым, его не выбить и не вырвать. Тронул я её осторожно, впервые, на пробу, укрепляя связку за связкой и слушая, как отзывается каждая. Отзывались они туго, будто им впервые за жизнь задали настоящий вопрос.