Смотри руками, не языком.
Тот тоже никогда не объяснял, откуда это взял. Руководитель повесил маску на крюк, потянулся за следующей и решил, что все же лучше спрашивать не будет. Ответ возможно ему не понав
Коренастый, лет сорока пяти, стриженный коротко под машинку, загнал машину на дальний край парковки торгового центра, за границу фонарного света, заглушил мотор, а ладоней с баранки так и не снял. Далеко впереди, у светящихся дверей, парень в жилетке сгонял тележки в одну длинную гремящую змею и всё никак не мог её завернуть. Сухой, повыше и помоложе, сидел рядом вполоборота к окну, будто на низком старте, и краем глаза следил за напарником.
— Мазь работает, — начал коренастый. — Гире рёбра срастила за двое суток, а там три штуки было, я снимок видел.
— И пластинка работает. Гриша пять лет руку берёг, а вчера при мне поднял с пола ключи и даже не поморщился.
— Парню семнадцать, сирота, все что удалось найти.
Сухой помолчал, глядя, как ветер таскает по асфальту пустой пакет.
— Вот это и мешает, — уронил он. — Как. Откуда. Где он этому выучился. Мы поспрашивали по-тихому: детдом, школа, общага. Ни секции, ни учителя. Никто ничего не знает.
— Плохо это, — коренастый побарабанил пальцами по рулю. — Когда не понимаешь, откуда у человека товар, оно всегда плохо кончается.
— Или хорошо, — отозвался сухой, всё так же в окно. — Если товар этот только у него и больше ни у кого.
Вместо «здравствуй» Костя отобрал у меня сумку.
Ждал он у торцовой двери, притоптывая от холода. Добирался я через железнодорожную ветку, по щебню и мазутным шпалам, считая по дороге ангары, одинаковые до последней рыжей потёкшей полосы на стене; мой оказался третьим: ни вывески, ни окон, только фонарь над торцом. А позвали меня сюда с утра. Адрес да одно слово, «девять». На остальное Костя ответил тогда исчерпывающе: «на месте».
— В машину закину. С барахлом внутрь не ходят: засмотришься на бой, а карманы твои обчистят.
— И тебе доброго вечера. У меня всё чудесно, спасибо, что поинтересовался.
— У тебя через час всё будет не чудесно, — буркнул он и рванул дверь на себя.
Вниз вела железная лестница, гулкая, с обмотанными изолентой перилами. Пока я спускался за Костей, считая пролёты, снизу с каждым шагом тянуло всё теплее, а гул делался плотнее и жаднее. Этот звук я знал лучше, чем хотел бы. Гул толпы, которой пообещали чужую кровь. В прежнем моём мире он был точь-в-точь такой же…
Внизу я первым делом пошарил глазами по стенам в поисках второго выхода. Пусто. Лестница здесь одна на всё, и мне это сразу не понравилось. Дальше я прикинул, что тут есть. Подвал уходил далеко в темноту, и трубы в облезлой краске тянулись так низко, что рослым тут приходилось идти согнувшись; я под них подныривал на ходу. Через равные промежутки торчали квадратные бетонные колонны, о такую хорошо приложить человека затылком. Где они стоят, я на всякий случай отметил себе. Сверху качались на проводах две лампы, свет от них падал жёлтый и косой, так что тени в круге двоились. Сам круг очертили просто, мелом по бетону, а стенками ему служили зрители в два ряда, плечом к плечу, дыша друг другу в затылок.
Пока Костя проталкивал меня вдоль стены, я разбирал публику по старой привычке, от которой не избавился и в новом теле. Вот этот пьёт с обеда, я это вижу по лицу и по тому, как он ловит равновесие на ровном месте. У его соседа руки в бинтах, значит, дрался неделю назад и снова полез. Половина пришла смотреть, половина считать: за спинами совали друг другу смятые деньги, не глядя, будто сдачу на рынке. А у дальней стены стояли трое, трезвые и молчаливые. На круг они глядели, как бригадир на площадку, где работают его люди.
— Вон твой, — Костя мотнул подбородком.
Стоило повернуть голову, и я всерьёз пожалел, что пришёл…
Мужик стоял у ведра с водой и разминал шею, лениво, экономно, наклоняя голову то вправо, то влево. Выше меня на голову, шире раза в полтора, а под мышцами угадывалась та литая кость, какую в зале не вырастишь. С ней рождаются, а потом лет двадцать набивают. Когда он завалил голову набок, открылось левое ухо, смятое в лепёшку, борцовское, но видно, что это давно было. Под стать уху был и нос, ломанный не раз и сросшийся набок. Когда он окунул руки в ведро и стряхнул воду, я разглядел костяшки, стёсанные до гальки. Правое плечо ходило чуть скупее левого, значит, там старая травма, уже неисправимая, а вес он держал больше на правой ноге, левое колено берёг.
Всё это, если по совести, мелочи на теле, которое держит удар дольше, чем я умею бить…