— Славно, — оценил я. — Хоть кто-то в этом городе выглядит убедительно.
— Ты вообще слушаешь, что я говорю? — Костя сунул мне флягу. — Полощи и выплёвывай, не пей. Ему тридцать пять, он с армии дерётся и людей в больницу укладывал. Без злобы, спокойно так, «просто работа такая», не мои — его слова.
Про злобу он верно подметил, и это было хуже всего. Злоба в драке только мешает, а этот злобы и не держал.
Я прополоскал рот, выплюнул под ноги и размял кисти, слушая себя изнутри. Кость стала плотнее той, с какой я в это тело влез, кожа прошита гуще, а сухожилия сгибателей я укрепил прошлой ночью, так что хват держался мёртвый, хоть на канате виси. Под грудиной плескалось процентов двадцать резерва, всё, что бабкин мёд натянул за сутки после той ночной работы. По меркам моего прежнего мира лужа, воробью по колено, зато по нынешним целое состояние, и тратить его я собирался разве что на себя после боя, потому что сегодня драться следовало руками.
Толпа раздалась, меня вытолкнули в круг, мел заскрипел под подошвами. Мужик вырос напротив, опустил подбородок и поднял руки. Стойку его я прочитал сразу: глухая, старая, локти к рёбрам, ничего лишнего, ни единого жеста для публики.
— Работаем, — бросил он мне вполголоса, будто звал разгрузить машину.
Первый раунд ушёл на то, чтобы пощупать друг друга. Мы кружили по кругу, обмениваясь короткими пробными связками. Я разбирал его, как разбирал бы больного: куда уходит вес перед ударом, что делает дыхание, где он бережёт себя и сам о том не помнит. На ногах он был медленнее меня, ощутимо, только порадоваться этому я успел секунд двадцать, а потом поймал лицом джеб, которого там просто не могло оказаться. Медленный ногами, он бил рукой по кратчайшей, из ниоткуда, срезая с каждого удара те сантиметры, которых противнику как раз и не хватает, чтобы уйти. Я мотнул головой, сошёл с линии и ответил двойкой в корпус, чисто и хорошо. С тем же успехом мог бы работать по стене: он даже не крякнул.
— Е-е-есть! — заорали в первом ряду, и я так и не понял, кому они радовались, мне или ему.
Второй раунд был более техничным, с моей стороны. Я нащупал темп и начал таскать его по кругу, заставляя доворачиваться на левое колено, кусал с дистанции и уходил, кусал и уходил. Техника выручала, ничего похожего в этом мире мне пока не попадалось. На длинной руке я был быстрее и умнее его на голову, а беда начиналась вблизи. Стоило подойти, чтобы закрепить сделанное, как он встречал меня локтем или коленом. Каждая такая встреча обходилась мне куда дороже, чем ему мои три чистых попадания. Гоняться за мной он не думал вовсе. Стоял, ждал, когда я подойду достаточно близко, а терпения в него было заложено на годы вперёд.
К концу раунда до меня дошла простая арифметика. Если бы тут считали очки, я бы вёл. По ощущениям в теле я проигрывал, и проигрывал уверенно, потому что он собирал с меня долг спокойно и по частям, а время работало на него…
В перерыве Костя лил мне воду на затылок и втолковывал что-то в самое ухо, и сквозь звон я разобрал примерно половину.
— Он тебя ест, понимаешь? По кусочку ест, ему спешить некуда. Не лезь в клинч, слышишь? Не ле-езь!
Совет насчёт клинча звучал отлично. Особенно для меня, кого туда затаскивало помимо всякого желания, раз за разом.
Третий он начал сам, разведку пропустил и шагнул вперёд сразу. Впервые я увидел, как этот тяжёлый человек становится быстрым, когда решает, что пора. Он погнал меня. Джеб, джеб, тяжёлый крюк, под который я нырнул, но следующий шаг он сделал за меня, отрезав угол. Спиной я упёрся в колонну раньше, чем сообразил, куда меня загнали.
Дальше он начал бить всерьёз.
Серия пошла плотная, впритык, из глухой стойки. Крюк, локоть, снова крюк, и каждый следующий лез в прореху, которую открывал предыдущий. Я закрылся, потому что отступать было некуда. За спиной колонна, слева стена зрителей, справа его плечо. Первый удар я принял на предплечье. Кость, которую я неделями уплотнял по ночам, отозвалась глухой болью до самого локтя. Второй пришёлся выше, в блок у виска. Мотнуло меня так, что лампы под потолком размазались в две жёлтые полосы. Третий шёл мне в челюсть, и я его видел, ясно видел, всем своим натасканным восприятием, откуда идёт и куда придёт, и той холодной частью себя, которая у меня никогда не паникует, понимал: не успеваю. Голова знала. Мясо отставало на полшага.
И тогда меня повело само, древним рывком откуда-то снизу, куда рассудок не заглядывает.
Я потянулся к мане.
Пошла она внутрь, вдоль хребта, по нервным стволам, что тянутся к плечам и кистям, мимо кости и кожи, куда я лил её все эти ночи. Миелин, обмотка нерва. Чем она плотнее, тем короче дорога от «увидел» до «сделал». В дешёвых балладах боевым магам приписывают остановленное время и мутные пятна в воздухе. У меня вышло проще, я уплотнил обмотку и разогнал по ней сигнал. На четверть, может, на треть. Ровно на ту щель, которой мне и не хватало.