Медную пластинку я держал на весу, у самой лампы. Штихель шёл по ней короткими скупыми движениями. Вязь на резонанс длинного реза не терпит, поэтому линия должна ложиться отрывисто, стежками, иначе руна не проснётся, сколько силы в неё потом ни лей. Заказ был на три штуки к субботе, а у меня к вечеру выходило полторы. Дима с ужина умотал к однокурсникам готовиться к пересдаче по какой-то своей физике, так что в комнате стояла редкая тишина, в которой слышно было, как гудит батарея, включённая на днях ровно настолько, чтобы комендантша имела полное право говорить, что отопление у нас есть.
Постучали дважды.
Штихель я отложил. Два удара, а после них ровно три секунды тишины, за которые Ника всегда успевает выпрямиться и приготовить претензию. Отсчитав их до конца, я открыл дверь. Узнал я её благодаря диагностике.
Ника цеплялась за косяк; в свете из коридора я разглядел её лицо сбоку, серое, с нехорошим глянцем испарины на лбу и висках, а такой глянец означает всегда одно: температура у человека уже не первый час. Внутри у меня дёрнуло ещё до всякой мысли, и я подставил ладонь ей под плечо. Дышала она часто и мелко, одними верхушками, а на выдохе в груди у неё сипело, тихо, но мне и тихого хватило.
— Денисов. Надо обсудить по поводу документ…
«Ов» она не договорила. Горло перехватило, а следом её согнуло кашлем, сухим, дерущим, рвущим снизу впустую.
— Сядь.
Сказал я это тем окриком, которым разгонял толпу у лазаретной палатки, когда носилок больше, чем рук, и здешняя моя вежливость слетела с меня разом. Дёрнулась она так, что на это, между прочим, стоило посмотреть. Девушка, которая на этом этаже командовала всеми, включая коменданта, послушалась раньше, чем сообразила, что послушалась. Я подхватил её под локоть, горячий и сухой, как доска, полдня пролежавшая на солнце, завёл в комнату и усадил на стул у стола.
Прочитал я её за одну секунду, и то лишь потому, что не торопился. Тридцать восемь и два. Здешние градусы я освоил ещё в сентябре и теперь ловил себя на том, что думаю прямо по ним. Бронхи прихватило ещё днём, воспаление ползло по мелким веткам, слизистая отекла, и сипотца на выдохе была первым звоночком бронхита, который к утру возьмётся за неё всерьёз. Сверху обезвоживание, потому что с утра она, судя по всему, выпила полстакана воды и забыла. А под всем этим лежала усталость такой глубины, что я даже присвистнул про себя. Держалась она на одном упрямстве, и упрямства этого оставалось уже на донышке.
И я, каюсь, разозлился. Она ведёт учёт чужих нарушений, с датами и подпунктами, а собственный организм довела до сипа в бронхах и пришла с документами! Не за помощью, а по работе!
— Подожди тут, — бросил я и шагнул к кровати.
Плед лежал у меня поверх одеяла с октября. Стоило сгрести его в охапку, как шерсть привычно закололась под пальцами, тяжёлая, плотная, зелёная с коричневым в крупную клетку. Привёз его дед Козлов в авоське, вместе с пирожками и банкой варенья, а вернее, прислала Зинаида Петровна, потому что дед тогда только сопел и смотрел в окно поверх моей головы. Годами он, судя по духу, лежал у них в сундуке и до сих пор отдавал слабым нафталином, к которому я успел привыкнуть настолько, что перестал замечать.
Я встряхнул его и накинул Нике на плечи.
Она открыла рот возразить, у неё на любой случай жизни есть пункт и подпункт, но я уже щёлкнул кнопкой чайника, который тут же заворчал. С полки я стянул банку, где мята с шалфеем лежали вперемешку, ромашку досыпал отдельно, из бумажного кулька, взятого у той же травницы на рынке, и залил всё это кипятком в заварнике, накрыв блюдцем, чтобы дух не выходил.
Из семерых, что к тому времени за мной числились, в комнате в тот вечер ошивался один. Чёрный с белыми лапами, третий по счёту, самый бестолковый. В кошачьей иерархии он до сих пор не разобрался, зато первым лез знакомиться с любым, кто входил в дверь. Сейчас он развернулся на подоконнике всем корпусом к Нике и уставился на неё в упор, не мигая, разбираясь, кого это принесло в его двор.
Ника подняла на него глаза и просипела:
— Пункт семь один… Животные в жилых комнатах…
Кот моргнул, медленно и с достоинством, остался сидеть где сидел. На регламент у него имелось собственное мнение, менять которое он не собирался.
Заварилось быстро, так что по комнате скоро поплыл тот густой травяной пар, от которого мне самому задышалось легче ещё до первого глотка. Я нацедил полную кружку, положил две ложки мёда, того самого цветочного, и, размешивая, придержал её в ладонях чуть дольше, чем нужно.
Вот тут и была вся работа. Взять Нику за руку и снять ей бронхит целиком у меня заняло бы секунд десять, я такое делал в поле, стоя, между двумя ранеными. Уходило на это не больше сил, чем на шнурок. Только после этих десяти секунд человек, который полтора месяца ищет во мне аномалию, получил бы её в руки, с бантиком и датой… Вот потому и я делаю лишь чай.