Я толкнул каплю силы, полпроцента от того, что плескалось у меня под грудиной, в травы, не в саму Нику, чтобы подпереть то, что они и без меня умеют. Шалфей снимает спазм, ромашка гасит воспаление, пусть сделают это вдвое глубже и втрое быстрее. Мяту с мёдом я оставил работать как есть, им моя помощь ни к чему. Всё честно, всё в рамках здешней ботаники, просто сегодня ботанике слегка подсобили, после чего кружку я поставил перед ней.
— Пей.
Она покосилась на кружку, потом на меня. Я успел разглядеть, как в ней борются двое: та, что сейчас скажет, что не просила, и та, которой холодно. Победила вторая. Ника обхватила кружку обеими ладонями, подержала так, грея пальцы, подула и сделала первый глоток, мелкий, пробный, будто снимала пробу с чужой стряпни и заранее готовила замечание.
Плед она к тому времени уже подтянула к самым плечам, сама, пальцами, зарываясь поглубже в шерсть. Готов поспорить на банку мёда, что движения этого она и не заметила.
Я сел на своё место, придвинул блокнот, где у меня были переписаны из атласа сгибатели предплечья, и уткнулся в него.
Молчали мы долго, минут пять, наверное, а то и больше. За стеной у кого-то бубнил сериал, по коридору протопали и хлопнули дверью, чайник, остывая, щёлкнул сам по себе. Ника сидела насупившись, глядя в столешницу поверх кружки, пила мелко, по глоточку. Я переворачивал страницы и в её сторону не смотрел вовсе, потому что она пришла сюда с документами, а сидела с пледом на плечах. Любой мой взгляд превратил бы это в событие.
— Ты… занят? — спросила она наконец, тихо, не поднимая глаз.
— Угу, — отозвался я так же тихо и перевернул страницу.
Больше она не спрашивала. Ещё минут через пять кружка опустела, и Ника поставила её донышком точно в мокрый круг, который сама же и оставила на столе, и поднялась. Взялась за край пледа, чтобы стянуть его с плеч и сложить.
Едва под моей рукой шелестнул лист, она замерла, а я затылком чувствовал, как она ждёт, чтобы я разрешил или отказал, дал хоть что-нибудь, за что можно зацепиться. Любое моё слово стало бы ей опорой, а без него выходило, что решать придётся самой.
— Бери с собой.
— Верну завтра, — обронила она.
Я кивнул, головы не поднимая, а у двери она обернулась.
— Это не значит, что нарушений стало меньше.
Договорила она севшим от кашля голосом, тише и мягче, чем, по всему видно, собиралась. Сама это услышала и поджала губы. Серебряные звёздочки качнулись у неё в ушах и блеснули на свету из коридора мелко и колко, будто снежинки, налетевшие на воротник; дверь закрылась.
С пледом.
Я послушал, как она дотопала до двести пятой и как там щёлкнул ключ. Унесла, ну и ладно. Будем считать, что плед теперь её, а возвращать она его будет… никогда. Завтра окажется, что сначала надо постирать, потом высушить, потом у неё зачёт, а через неделю в её блокноте заведётся отдельная графа, где эта шерстяная зелёно-коричневая тряпка пройдёт как временно переданное имущество, с датой, номером и подписью в двух экземплярах. И пусть себе проходит…
Наутро я столкнулся с ней на лестнице между вторым и третьим, в самой толчее, когда весь блок ломится вниз к первой паре. Ника поднималась против потока, с папкой под мышкой, прямая, застёгнутая под горло, и цвет лица у неё был вполне человеческий. Я всё-таки мазнул по ней чутьём мимоходом: бронхи чистые, отёк сошёл, температуры нет.
— Денисов.
— Доброе утро.
— Чай был… — Она поискала слово и нашла то, которое ни к чему её не обязывало: — Приемлемый.
И прибавила, уже через плечо, поднимаясь дальше:
— Видимо, я просто переутомилась. У меня хороший иммунитет, я редко болею.
Начинающийся бронхит, тридцать восемь и два, обезвоживание и девушка, которой по всем здешним законам полагалось лежать пластом дня три, с горчичниками и справкой. Вылечено кружкой чая за одну ночь. Приемлемый, значит…
И вот это веселило меня всю дорогу до корпуса. Человек ведёт на меня досье, а собственное ночное выздоровление спокойно списывает на иммунитет и закрывает папку. Себя она в свою же картотеку не заносит.
Про плед она смолчала и оставила его у себя…
Куратор поймал меня в четверг у гардероба, где я как раз выдирал куртку из чужих рукавов.
— Денисов! Как тебя… э-э-э… да, ладно, не важно, Денисов в общем. Стой. Никуда не уходи, у меня тут… — Он сбился, поправил очки и начал заново: — Проект твой. По фитотерапии. Я его показал. Ты не сердись, я показал.