Великий магистр целительства, человек, у которого за спиной два столетия практики, четыре войны и один чумной год, идёт на стажировку в поликлинику. Карьера, что тут скажешь, пошла в гору…
А вслух я ответил не сразу ещё и потому, что меня вправду проняло. У них тут есть прибор, который считает клетки в капле крови, поштучно. У них есть шкаф с картонными папками, где на каждого человека заведена его собственная история. По этим папкам видно, что делается с человеком за десять лет, а мне всю мою долгую жизнь доставалось гадать по трём случаям. Я лечил вслепую, на ощупь, гордясь тем, что попадаю чаще, чем промахиваюсь, а они, безо всякой силы, разобрали живое тело на детали, пронумеровали и записали…
— Интересно, — сказал я. — Очень.
— Вот и славно. — Он черкнул фамилию на уголке распечатки и подчеркнул. — Приходите в белом халате и без гонора. Гонор на практике проходит у всех на третий день, у вас, надеюсь, быстрее.
Я пообещал, что гонора не будет, и вышел во двор с курткой всё ещё в руке. Стажировка эта давала мне пропуск туда, где стоят микроскопы и лежат чужие истории болезней, а за такой пропуск я бы ещё и приплатил. Давление бабушкам я бы и бесплатно померил…но не это важно.
Бой на складе не выходил у меня из головы четвёртый день.
Техника меня тогда и вытащила, на последней мане. А вот мясо, в котором она сидела, к третьему раунду поплыло: руки потяжелели, дыхание сбилось, по краям зрения поползла серость. Раньше я списывал такое на общую немощь доставшегося мне тела и латал мышцы да кости, как латают телегу. Только телега тут была ни при чём. Мышце, чтобы работать, нужен воздух, а воздух ей приносит кровь, и если крови нечем его нести, ты хоть камнями обрастай, а сдохнешь на третьей минуте…
Кислород. Эх-х… вот где у меня было слабое место, а я полтора месяца строил стены и не проверил колодец!
Вечером я сел на пол, спиной к кровати, полез в телефон. Википедия, эта дармовая библиотека для всех подряд, в которой лежит больше, чем в хранилище Серебряной Цитадели, повела меня по ссылкам, как за руку: эритроциты, гемоглобин, гематокрит, а оттуда к спортивным делам, к тому, сколько воздуха человек способен пропустить через себя за минуту. Читал я часа два, пока экран не начал двоиться.
Эритропоэтин, гормон, который выбрасывают почки, когда чуют, что кислорода в крови мало. По этому сигналу костный мозг начинает клепать красные клетки быстрее обычного. Спортсмены колют его шприцем и попадаются на допинге, а я мог сделать то же самое изнутри, одной силой.
Допинг для самого себя, и никаких тебе шприцев.
Дима уснул в половине первого, буркнув что-то себе под нос вместо «спокойной ночи», и скоро дыхание у него выровнялось и стало глубоким. Под это дело рыжий занял мою подушку и растёкся по ней, не спросив, а серый с белым пятном на груди засел на подоконнике сторожить двор. Я сидел на полу, слушал, как в стене гудят трубы, и раскладывал по местам двадцать два процента резерва, всё, что у меня было.
Начал я с почек, потому что браться надо там, где сидит дозорный. Нашёл те клетки, что меряют в крови воздух, и мягко сдвинул им порог: считайте, дорогие, что кислорода у нас меньше, чем есть. Сигнал они дали сами, свой собственный, честный. По всему телу покатилась команда, которую мне не пришлось подделывать. Двадцать два, восемнадцать.
Дальше был костный мозг, то есть грудина, крылья таза, рёбра, головки бедренных костей, круглосуточная кузница, о которой её хозяин обычно даже не подозревает. Я входил в неё осторожно, впервые, как в чужую мастерскую, где всё расставлено не по-твоему. Подтолкнул созревание, подогнал материал, придержал ветку, которая гонит заготовки не в ту сторону. Работа шла медленно и туго, потому что клетке положено дозревать несколько суток, а торопить её можно ровно настолько, насколько она это стерпит. Между делом отметил себе: завтра купить печёнки и гречки. Кузнице нужно железо, а железо по телу таскают как раз красные клетки. Иначе она будет стучать вхолостую.
Восемнадцать, четырнадцать, одиннадцать.
И тут начиналось то, ради чего я и просидел эти два часа в телефоне. Кровь, в которой стало больше клеток, делается гуще, а значит, тяжелее для сердца и опаснее для мелких сосудов, потому что густая охотно сбивается в комок. А комок, дошедший до лёгкого или до мозга, заканчивает разговор. У них в восьмидесятых на этом умирали велогонщики, ложились спать здоровыми и не просыпались… Прочёл я это в полночь на полу общаги. Доложу вам, отрезвляет такое лучше ледяной воды.
Поэтому дальше пошёл эндотелий. Выстилка сосуда изнутри, толщиной в одну-единственную клетку, гладкая, живая, и от её состояния зависит, потечёт кровь ровно или начнёт цепляться и сворачиваться на каждой шероховатости. Я прошёл по крупным стволам, потом по мелкой сети в бёдрах и плечах, укрепляя стенку и выглаживая её изнутри. Заодно пустил новые капилляры в рабочие мышцы, раз уж воздуха к ним теперь пойдёт больше. На треть от того, что мог бы сделать, и ни на каплю больше. Лимит я знал и без интернета. У нас на такой самонадеянности сгорело в своё время достаточно народу, чтобы в Цитадели завели отдельный список.