— Что? — Я моргнул, как человек, которого разбудили среди ночи вопросом про урожай проса. — Кому? В чём?
— Можешь не отпираться. Это всё видно.
Блокнот она развернула у меня перед носом. Колонки дат, почерк, где каждая буква стоит по стойке смирно. И она пошла зачитывать, как протокол на собрании:
— Опоздание в первый учебный день, объяснительной нет. Кот раз. Кот два. Фотография в соцсетях, где ты выносишь из корпуса третьего кота. Латынь на защите, которой ты нигде не учил, в домах для сирот нет таких курсов. Нормативы: за два месяца прогресс, какого не бывает. Синяки, сходящие за сутки. Чай. — Она глянула на меня поверх страницы. — Сорок семь записей, Денисов. Сорок. Семь. И это лишь то, что я накопала. А там явно больше.
Список на совесть, я бы и сам такой составил, разве что синяки поставил бы выше латыни. Только сорок семь пунктов не оспоришь. Тут осада, в лоб такую не снять.
— Ты… — выдавил я тихо, с запинкой, будто до меня только сейчас дошло. — Ты вела записи обо мне?..
Ника открыла рот, закрыла, открыла снова. Стальное и заготовленное, вроде «я фиксировала подозрительное поведение», читалось у неё на лице целиком, только выговорить она этого уже не могла. Вопрос сместился с того, что скрываю я, на то, чем занимается по ночам с блокнотом она.
— Д-да?.. — вышло у неё, и по глазам я понял, что говорить она собиралась совсем не это.
— Угу… — Я чуть кивнул, будто услышал ровно то, что и хотел. — Понятно.
Что тут началось! Первую реакцию показали капилляры: щёки, следом уши, вся сеть раскрылась ровной здоровой волной милой красноты, любо-дорого посмотреть, когда ты лекарь. Вот только влетит мне за это прямо сейчас.
— Это НЕ то, что ты подумал! — Такого регистра я у неё в жизни не слышал. — Понятно ему, блин!
Поплыла. Хорошо, значит, главный вопрос отложен, а больше мне сегодня ничего и не надо.
Дальше она восстанавливала позицию. Одёрнула куртку, поправила ремень сумки, это движение у неё вместо передышки, и перешла на официальное, про пункт четыре точка два, который никто не отменял. Процитировала безупречно, только на «распорядка» дала петуха и мотнула ко мне головой, отчего в ушах у неё качнулись два маленьких серебряных сердечка. Звёздочек, которые я видел на ней всю осень, сегодня не оказалось… Как она ни держала лицо, эти две штуки выдавали её при каждом повороте головы.
— Красивые серёжки, кстати, — сказал я.
Зря, наверное, но не молчать же.
— Мы ЕЩЁ к этому вернёмся, — сообщила она мне сверху вниз, что при её росте требовало отдельного искусства, и ушла, печатая каблуками так, что парень с доской вжался в стену и пропустил.
Вопрос «кто ты» так и не прозвучал, хотя на первой странице я его разглядел, пока блокнот был раскрыт. Сверху «Гипотезы», ниже строчка, подчёркнутая дважды. А по дороге до корпуса сорок семь записей выдуло у меня из головы начисто, потому что думал я про то, чем заменить банки из-под пюрешки.
После второй пары я пошёл искать Кирю сам. Всю осень меня находили первыми, то записка под дверью, то мужик у ограды на рынке, то двое у баков; надоело. Нашёл я его на площадке чёрной лестницы, где лучше всего ловит сеть, поэтому детдомовские вечно торчат на широком подоконнике рядом с банкой из-под кофе, куда весь этаж стряхивает пепел. Сидели они там всегда в куртках, потому что из щели под дверью во двор тянуло холодом.
— Кирь. Кто меня Савкой звал?
Палец у него на экране остановился. Он оглядел лестницу, покосился на дверь в коридор, а слова у него перестали растягиваться.
— Ты чё, встретил кого?
— На рынке, недели две назад. Стриженный коротко, лет тридцати. Пуховик тёмный, не по погоде. Лицо никакое, через час не вспомнишь.
— Мосол, — обронил Киря и дёрнул рукав. — Больше некому.
На кличке под ложечкой дёрнуло коротко и мерзко, ровно как в октябре над сложенным вчетверо листком. Симптом я отметил и отложил на потом.
— Кто такой?
— Старший. В интернате распределял, кому чего. Ты ж на него работал, Сав. Ты чё, реально не… — Он осёкся и махнул рукой. — А. Ну да. Табуретка, помню, говорил.
Упал с табуретки, память отшибло. Универсальное объяснение, которое кормит меня всю осень.
— Половину заносил ему, — продолжил он тише. — Каждую неделю, хоть с гадания, хоть откуда. Один раз не понёс, весной. Тебя потом недели две в столовой детдома не видели.
В первую же неделю я нашёл в этом теле два ребра со старыми трещинами и мизинец на левой руке, сросшийся косо. Списал тогда на драки, починил не задумываясь и забыл. Вот, значит, что это была за весна…
— Ты его не ищи, — предупредил Киря. — Слышь? Он сам найдёт, если понадобишься. И это… я думал, ты от них съехал. По квоте, в академию. Все так думали. А выходит, никуда ты не съехал. Отпустили подрасти.