Формулировочка, конечно… Страха во мне на этот счёт не нашлось ни грамма, ведь я разговаривал с генералами и с умирающими, а тут старший из интерната. Задело другое. Человек, которого я ни разу не видел, брал с этого тела половину и, если Киря не путает, до сих пор числит его своим имуществом, отпущенным погулять до поры.
— Ясно, — сказал я.
Судя по тому, как Киря отодвинулся к перилам, сказал я это слишком холодно. Сам не заметил, когда успел остыть.
— Д-да я чё, я ничё…
— Знаю. — Я улыбнулся. Всё вернулось на место так же быстро, как ушло. — Ты рукав дёргаешь. Локоть застудил?
— Ноет к вечеру.
— Заходи завтра после восьми, дам мазь. За просто так.
Вниз я спускался, прикидывая, что угроза с именем и биографией превращается в задачу, а задачи я решаю в порядке очереди. А занимало меня, честно сознаюсь, совсем другое. Чем в общаге обеззараживать посуду, если спирта у меня полпузырька.
У крыльца меня перехватила Полина.
— Двести седьмо-ой! Ты сегодня свободен, я проверяла!
— У кого проверяла?
— По плану!
Возражать нечего, тем более что с октября она ураганила вполсилы, звала за собой вместо того, чтобы тащить силой, и я, помня тот вечер в коридоре, соглашался охотнее прежнего. Мы перешли трамвайные пути и свернули в старый парк с липовыми аллеями. Ноябрь ободрал липы не до конца. Половина листвы держалась на ветках, а вторую я ворошил ботинками, так что шуршало на всю аллею.
Полина рассказывала про Машу, которая влюбилась, но пока не решила в кого, а я вставлял «ага» и «а он что», прикидывая заодно, выдержит ли аптечное стекло кипяток и где на этаже взять кастрюлю побольше. Навстречу нам старуха в берете тащила на поводке толстую таксу, а такса упиралась всеми четырьмя, считая прогулку насилием, но с её почками это было и понятно. Обошли мы их по краю аллеи, а дальше, на повороте, сторож в оранжевой жилетке запалил кучу листвы. Горелой прелью потянуло раньше, чем я разглядел самого сторожа, а дым пошёл низкий, белый, потёк по земле вдоль аллеи нам навстречу; в него мы и вошли.
Хлопнуло. Далеко, за деревьями, у детской площадки, сухо и коротко…
Кернмор. Дым дерёт горло, ладони у меня мокрые до запястья, лес срезан на высоте человеческого роста, белые расщепы торчат из точно такого же стелющегося дыма, где бредут люди с носилками и кто-то зовёт лекаря, срываясь на втором слоге!
— Целителя, целителя сюда, мать вашу!…
— Эй, ты чего?
Вполголоса, у самого плеча, будто спрашивали про погоду. Я моргнул, и парк вернулся весь сразу. Ограда, такса, дым, Полина. Пальцы были ледяные, во рту сухо и горько, а сам я стоял вполоборота к деревьям, развернув плечо на звук. Проделал я это, пока меня тут не было, секунды четыре, не больше. Хлопушка, бумажная, я и тогда знал, что бумажная, и это ничего не меняло…
— Да так, — я разжал кулак и отмахнулся как можно легче. — Призраки прошлого…
Сказал и сам услышал, как это прозвучало. Тьфу!
Полина держала меня взглядом ровно секунду. Глаза у неё стали совсем взрослыми, куда взрослее, чем ей полагалось. Приготовился я к вопросу, к любому из тех, что тут напрашивались.
Спрашивать она ничего не стала. Набрала воздуха, включила свою фирменную лампочку на полную яркость и объявила на весь парк, так что такса шарахнулась:
— Ну ты если что знай! Я ВСЕГДА РЯДОМ!
«Всегда» вышло громче, чем требовалось, куда громче. И она подмигнула, играя откровенно, с нажимом, за которым читалось: я всё видела, я не спрашиваю, но я тут. У меня в поле так умели только лучшие из сестёр.
— Учту, — буркнул я.
— Учти-учти! У меня тут, между прочим, — она выудила из кармана помятую шоколадку, — одна осталась. Тебе оставила.
Ответить было нечем, так что я промолчал. Полина разломила шоколадку пополам прямо в обёртке, сунула мне половину, взяла под руку и потянула дальше по аллее, договаривая про свое новое увлечение, какие-то там форумы всякого городского бреда, как я понял.
Свою половину я доел по дороге на парковку за торговым центром, куда мне к восьми велено было прийти одному. Место они выбрали грамотно. Асфальт пустой, за спиной у меня глухая стена с рампой, впереди до самой дороги открытое поле, где и кошке не спрятаться. Тёмная легковушка стояла с заглушённым мотором и включёнными габаритами. Когда я подошёл, обе передние двери распахнулись разом.
Коренастый, лет сорока пяти, стриженный под машинку, выбрался из-за руля, качнув машину. Второй, сухой, повыше и помоложе, вылезал долго и лениво, будто ему всё надоело ещё в прошлой жизни. В кафешке разговор вели другие, тот тяжёлый из-за стола да Гриша. Значит, моё дело подняли этажом выше. Мерку я снял на подходе, по старой выучке. У коренастого гуляет давление и печень работает через силу, а у сухого всё в порядке, кроме давнего перелома ключицы. Здоровый мужик, и опасен как раз он.