— Товар работает, — сказал коренастый, выкладывая слова по одному. — И мазь, и пластинки. Гриша тебе свечку готов поставить, он с рукой пять лет мучился, а теперь ложку держит нормально. Мы люди простые: что работает, то и берём. Поэтому предложение такое. Всё, что делаешь, идёт только нам. Больше никому, ни на сторону, ни бабкам твоим на рынке. Берём весь объём и платим вдвое.
Предложение хорошее, ровно настолько хорошее, чтобы через полгода я сидел на цепи с золотым ошейником и объяснял, почему в этом месяце сделал мало…
— Нет.
Пауза вышла долгая. У входа в центр гремели тележками, собирая их в ряд, и по пустому асфальту звук разносился далеко.
— Нет, — повторил коренастый, пробуя слово на вкус.
— Условия у меня другие, — продолжил я так, будто мы обсуждали цену на мёд. — Делаю что считаю нужным и продаю кому захочу. Вы у меня клиент особый: пока товар есть, получаете вы и вперёд остальных. Единственным клиентом вы не будете. Взамен с вас две вещи. Материалы, которые я назову. И никаких вопросов, откуда и как.
Коренастый двинул челюстью. Понравилось ему это примерно никак. Понимал я его прекрасно, ведь условия он привык ставить сам, а когда их ставят ему, полагается объяснить собеседнику, как он неправ. Объясняют такое обычно руками.
— Пацан, ты вообще понимаешь, с кем…
— Понимаю, — перебил я. — И вы понимаете, с кем. Иначе бы просто забрали, а не приехали разговаривать.
Вот тут сухой отклеился от крыла. Он обошёл капот, вынул из кармана мою медную пластинку и поднял к фонарю. По бороздкам потёк свет, знаки на секунду проступили чётко.
— Аналогов нет, — проговорил он. — Мы искали. Ни у кого ничего похожего, ни за какие деньги. — Он опустил руку. — Принято. Пока.
Слово это он положил аккуратно, ребром, чтобы я на него как следует посмотрел.
— Пока, — согласился я. — И мы оба знаем, что это значит.
Дёрнулся уголок рта. Голову он наклонил коротко, по-деловому, а всё-таки с уважением.
— Список давай.
Я выудил из кармана тетрадный лист. Он развернул его, пробежал глазами и приподнял бровь.
— Медь листовая, серебро, воск, спирт, резцы… Банки стеклянные с крышками, аптечные, двадцать штук?
— Двадцать. И спирта побольше.
— Варенье закатывать собрался?
— Вроде того.
Он хмыкнул и убрал лист в карман, а тот, что за рулём, разглядывал нас с видом человека, которому в его собственном доме переставили мебель. Уходя, я не оглядывался, хотя между лопатками свербело всю дорогу до угла. Обернуться значило показать, что жду удара… но для этого у меня есть диагностика. В спину целителю хрен зайдешь!
Уговор получился так себе, на «пока». Зато у меня будет медь и стекло со спиртом, и грело меня в тот вечер именно это.
Домой я вернулся в десятом часу и дверь открывал тихо. После ветра на парковке комната показалась душной и тёплой до неприличия. Дима спал, накрывшись с головой, на моей подушке расположился рыжий, а серый с белым пятном на груди нёс вахту на подоконнике между банками с мёдом. Верхний свет я зажигать не стал, обошёлся лампой и сел за стол.
Стопку пришлось откапывать из-под трав. Методичка и пачка журналов по фармакогнозии, перетянутая бечёвкой, лежали там с октября, когда куратор всучил мне всё это со словами «добавь раздел по микробиологическому контролю», а я поблагодарил, дотащил до комнаты и придавил сушёной ромашкой. Весила стопка ровно два кирпича, я прикинул её на руке, пока снимал бечёвку.
Читаю я в этом мире всё с телефона и до сих пор считаю эту светящуюся штуку главным местным чудом. А тут в руках лежала бумага, шершавая, с загнутыми уголками и чужими карандашными пометками на полях: восклицательный знак, «см. Кох», «а если сырьё с рук?». Разворот я придерживал старой хваткой, чтобы не захлопывался.
Обсеменение оказалось вещью простой, всего лишь счётом того, сколько живого сидит в грамме твоего снадобья. Пробу засевают в чашку на питательную среду, ставят в тепло, на третьи сутки пересчитывают выросшее и решают, годится лекарство или его надо вылить. Для мазей, которые кладут на открытую рану, нормы строже всего.
Я перечитал абзац дважды и отложил методичку.
Итак, мазь я кладу на рассечённые брови и разбитые костяшки. Тару ополаскиваю под краном и сушу на подоконнике рядом с котом. Выходит, Лев Борисович ткнул меня носом ровно туда, куда следовало, а я ещё, помнится, обиделся.