— Не знаю, что ты делаешь… — проворчал он, не поднимая головы. — Кто тебя учил, тоже не знаю. Знаю уже говорил, но ты дослушав.
Тряпка шлёпнулась в ведро.
— Ты, парень, не останавливайся. Слишком у тебя большой потенциал. Не дай другим отвлечь тебя с Пути твоего.
Я так и замер с тряпкой на полпути.
Слов у него ушло меньше, чем на разбор одного укола. Мне в прошлой жизни вешали на грудь серебро, меня благодарили перед строем, один раз благодарил бог, который помер у меня на руках через полгода, так что засчитывать это как-то неловко. А тут подвал, ведро, мокрая тряпка и мужик, который просит не бросать… причем про путь он сказал как-то так, глубоко что-ли?..
— Не собираюсь, — сказал я.
Он кивнул, будто вычеркнул пункт из списка. Потом побрёл гасить лампы над дальней дорожкой.
До общаги я дотащился весь облепленный снегом, оттаял в коридоре у батареи, оставив под собой лужу. А дальше неделя покатилась ровно, по кругу. И было в этом, честно скажу, удовольствие.
Утро начиналось с котов. Я спускался с пакетом на крыльцо, где они меня уже караулили, рассевшись по ступеням и перилам, семь штук, ровно семь с середины октября. Пока они разбирали своё, я осматривал их по очереди.
— Рыжий здоров, — объявлял я крыльцу. — Полосатый здоров. Чёрный — блоха. Все свободны.
Блоху с чёрного я снимал руками, потому что этот балбес в белых носочках лез знакомиться первым и тащил на манишке всё, что цеплял во дворе. Серому полосатому, старику с белым пятном на груди, доставалась добавка и щепоть силы в суставы, по чуть-чуть, чтобы держался. Дымчатый ветеран без половины левого уха жрал, развернувшись мордой к улице. Сторожил за всех, пока остальные сидели к миру спиной. За всех же уминал и Шпрота, только толку с этого не было никакого, потому что тощим он оставался при любой добавке, а я не мало их подкармливал, лопатки так и торчали двумя углами. Младший рыжий путался под ногами у всех, а белый, домашний и чистый, дожидался, пока освободится место. Ел последним, аккуратно, будто из фарфора.
В столовой Полина махала мне обеими руками через головы очереди у раздачи. В тот четверг она встретила меня так, что обернулись два стола, а у окна девчонка выронила вилку.
— Сегодня котлеты! — выпалила она, едва я поставил поднос. — КОТЛЕТЫ, Сава! Я тебе в первый день говорила? Говорила. Я не врала!
— Никогда не сомневался.
Дима напротив мазал хлеб смородиновым вареньем, которое ему передала мама.
— Какое там чудо, — рассудил он, не отрываясь от хлеба. — График закупок. Привоз во вторник, значит, в четверг котлеты.
— Зану-у-уда, — пропела ему Полина и отобрала половину хлеба.
Про парк она с того дня ни разу не заговаривала, даже намёком сбоку, зато каждое утро сидела рядом и трещала за двоих, пока я ел.
Дальше тянулись пары, а после обеда практикум, где я теперь мыл руки перед каждой банкой и кипятил стекло по двадцать минут от закипания, чем заработал у соседей по столу репутацию человека с приветом. Пусть. Две жизни я резал и штопал грязными руками, ничего об этом не зная, и хватит с меня.
Нику я поймал у лестницы между второй и третьей парой, в самой гуще потока, который валил сверху. Точнее, это она меня поймала, а я сделал вид, что шёл именно сюда. В спину меня за это время успели пихнуть дважды, рюкзаком.
— Со следующего модуля берут на практику при клинике, — отчеканила она. — Четыре места на поток. Я иду первой.
— Было бы странно, если бы второй.
— Считай это предупреждением, Денисов, обсуждать тут нечего. — Она помолчала и добавила тише: — Вторым пойдёшь ты. Если сдашь микробиологию, а то руганья там было не мало…
— Сдам, — пообещал я.
К сорока семи записям она так и не вернулась, хотя обещала. Разворачиваясь к лестнице, она качнула головой, и я успел разглядеть у неё в ушах две маленькие серебряные звёздочки. Ровно те, что были на ней в первый мой день, когда мне зачитывали пункт про опоздания. Сердечки показались один раз и уехали обратно в коробку. Ну и ладно, звёздочки ей идут больше…
Суббота уходила на рынок. Я проходил ряды насквозь, выкупал у пасечника три банки цветочного, торговался с бабками за травы и садился за свой край прилавка, где очередь по номеркам железной рукой держала Тамара Ильинична и чужих ко мне не подпускала. По будням клуб, а со склада позвали один раз, я отработал и ушёл, не дожидаясь конца. Савкой меня после разговора с Кирей никто не окликал, и не было ни записок под дверью, ни людей у баков. Вот эта тишина мне как раз не нравилась. Молчат обычно ровно до тех пор, пока не решат, что со мной делать…
Вечера я оставлял себе: сдвигал лампу к краю стола, раскладывал медь, разливал мазь по банкам. Никто мне не мешал, кроме кота, который считает подоконник с мёдом своей вотчиной.