— Почему ты не убежишь отсюда? — невольно вырвалось у Балкис, и она тут же стыдливо отвернулась. — Прости, я не хотела. Это не мое дело.
— А тебя чуть на клочки не разорвали за то, что ты хотела меня порадовать, — мрачно проговорил Антоний. — Думаю, ты имеешь право знать, почему я тут живу.
— Потом, — прошептала Балкис. Они подошли к амбару, и она отодвинула засов и приоткрыла дверь. — Постой, — распорядилась Балкис, обернулась, закрыла дверь, задвинула засов. — Сможешь забраться на сеновал? — спросила она, снова подставив Антонию плечо.
— Думаю, да, — ответил Антоний и действительно сумел влезть на гору сена с помощью Балкис. Он обессиленно упал, а Балкис сбежала вниз по приставной лесенке, взяла в коровьем стойле ведро с водой, вернулась на сеновал, смочила водой платок и вытерла раны Антония.
— Усни, если можешь, — ласково проговорила она и запела колыбельную, которая на самом деле представляла собой усыпляющее заклинание, призванное даровать Антонию целебный сон.
Но она не успела допеть и первой строчки, как Антоний взял ее за руку.
— Я тебе не ответил, — сказал он.
— Как — не ответил? Что ты мне не ответил?
— Ты спросила, почему я остаюсь здесь. — Он закрыл глаза, откинулся на сено и вдруг стал как бы намного старше. — Потому, — устало проговорил он, — что мне больше некуда идти. Какие бы они ни были грубые и жестокие, они — моя семья. Как бы я смог жить без них?
— Куда как лучше, чем живешь теперь, — с горечью произнесла Балкис. — Поспи, поспи, пусть твои раны затянутся.
Она снова запела, и Антоний закрыл глаза. Балкис вдруг подумала о том, что могла бы вплести в колыбельную еще одно заклинание, и тогда, проснувшись, Антоний был бы влюблен в нее…
Нет! Балкис умолкла и рассердилась на себя. Зачем ей это было нужно — чтобы он полюбил ее? Допустим, он полюбит ее, но что в этом будет хорошего, когда она будет понимать, что это — всего лишь действие приворотных чар? «Подожди, — сказала она себе. — Дождись настоящей любви».
«А что, если это и есть настоящая любовь?» — спросил внутренний голос. Балкис не смогла ответить на этот вопрос и вновь запела колыбельную. Антоний стал дышать ровнее и спокойнее. Убедившись в том, что он крепко спит, Балкис провела мокрым платком по тем царапинам, которые еще не успела протереть, затем расстелила платок на сене для просушки, забралась под плащ, прижалась к Антонию. «Чтобы согреться», — уговорила она себя. И все же она не удержалась и потрогала крепкий бицепс Антония, провела рукой по его груди — и отдернула руку, будто обожглась. Балкис закрыла глаза, велела себе спать, но продолжала думать о мужчине, что лежал рядом с нею, и сон не шел к ней.
Проснувшись, Балкис увидела прямо перед глазами нити домотканого полотна и удивленно уставилась на эту ткань, гадая, откуда она взялась. Она приподняла голову — и все события вчерашней ночи всколыхнулись в памяти. Антоний смотрел на нее — и Балкис испугалась, но в его взгляде были только нежность и восхищение. И все же девушку вновь обдало волной жара, и это чувство было и пугающим, и прекрасным одновременно.
Внизу замычали коровы.
Радуясь тому, что неловкое молчание прервано, Балкис спросила:
— Тебе не пора их подоить?
— Они могут и подождать немного, — ответил Антоний. — Только-только рассвело, а солнце взойдет через час.
— Почему ты так смотришь? — резковато спросила Балкис, недовольная собой из-за того волнения, что сильнее овладевало ею. — Женщин ни разу не видел?
— Видел, но редко, — признался Антоний. — Это случается только тогда, когда мы спускаемся в город, на ярмарку — после урожая и весной, когда сходит снег. Но мне никогда не доводилось видеть такой хорошенькой девушки, как ты.
Это было сказано спокойно, без тени лести, а Балкис все же затрепетала, но сумела усмехнуться и проговорила:
— Если бы ты видел больше девушек, я бы не показалась тебе красавицей.
— О, не думай так, — покачал головой Антоний. — Я бы все равно решил, что ты красива, потому что это так и есть.
Балкис посмотрела ему в глаза и поняла, что он не лжет. Она заставила себя отвернуться, подумав о том, что Антоний — воплощенная наивность.
— Наверняка того и гляди явятся твои братья, чтобы вывести скот.
— До восхода солнца они не придут, — возразил Антоний. — Зимой только я встаю в такую рань.
Балкис повернула голову и устремила на него возмущенный взгляд, но заставила себя улыбнуться.
— Неудивительно, что ты не смеешь уйти. Как они только обойдутся без тебя?
Антоний в тревоге взглянул в сторону двери. У Балкис сердце екнуло — она и не думала, что он примет ее слова всерьез, и сама ответила на заданный вопрос:
— Но ведь, с другой стороны, покуда ты был маленький, каждый из братьев, в свою очередь, должен был научиться доить коров. Верно?
— Верно, — подтвердил Антоний. — Но они так давно этим не занимались…
— А я уверена: этот навык не забывается.
Антоний с улыбкой посмотрел на нее:
— А ты хоть раз доила корову?
— Доила, — ответила Балкис и вспомнила о своих приемных родителях, о корове по кличке Пеструшка. — Не сомневаюсь, у меня бы получилось. — Она приподнялась и села. — Если хочешь, я подою коров за тебя — ты, наверное, еще слишком слаб.
— Нет! — воскликнул Антоний. — У тебя такие чудесные, нежные руки, не стоит их пачкать! Да и чувствую я себя неплохо. — Он потянулся и встал. Пошевелил руками, удивленно посмотрел на них.
— Да мне совсем хорошо! Как же так? Братья меня отколотили на славу, а прежде я никогда так быстро в себя не приходил!