Тимо кивнул, давая понять, что он ожидал эти вопросы:
- С позволения вашей светлости, начну со второго. Все, кто ещё живы, работают в тюремных башнях Калиджи. Узников стало больше, но мы укрепили и ворота, и стены. Построили ещё две башни из старого храма и заброшенной ратуши и вырыли казематы у скалы. А хворь не домашний пёс, который приходит на зов. Хворь – это цепной зверь, которого спускают на людей.
- Господин барон, у вас есть подтверждение вашим словам? – мягко спросила Амеллэ, ошеломляя Тимо звуком своего голоса, который показался ему мелодией из-за тягучего акцента, не слыханного ранее в Калидже.
Палач быстро взял себя в руки:
- Мой младший брат провёл работу дознавателя среди узников, прибывших из Станиоля и его окраин. Кто под пытками, а кто сам поведал, что ходил в магические башни на горе по приказу ведьмы. Она заставляла их носить камни, песок, дерево и чучела. Всем наказывала молчать ценой своего здравия и бытия, - Тимо не уследил за своей речью и позволил говорить себе на диалекте Калиджи, растягивая гласные буквы, подобно медведю. – Кому магией наносила страдания, кому вырезала язык, дабы повергнуть в молчание. А после скрытных работ приказала всех отправить в Калиджу на казнь, чтобы до смерти хранили тайны. Палачи Станиоля разошлись по герцогству, поэтому пришлось посылать прямиком в Калиджу. О нас дурная слава ходит, что не мудрено, ведь Калиджа город узников и палачей. Пусть судьи и дознаватели и живут по городам да деревням, но мы в Калидже просто по указке головы не рубим, - барон позволил себе капельку эмоций, в которых отразилась обида за то, что о Калидже ходило много неприятных и порой ужасных слухов.
Говорили, что там лишь смерть и самосуд, что попав туда, уже никогда не вернуться обратно. А всё дело было в том, что в Калиджу посылали на казнь и редко когда на долгое или пожизненное заключение.
- Всё на письме? – уточнил Эйольв.
- И на письме, ваша светлость, и на словах тех, кто жив, - ответил барон. – Отец заботится об их здравии хорошо и складно. Смерть ещё не приходила за ними.
- Господин Вебер, эти люди говорили о том, что строили в магических башнях? – вновь спросила Амеллэ.
Он задумался:
- Отчасти. Никто не видел ни планов, ни чертежей. Работали под башнями, часто на одном и том же месте. Поэтому и не представляли, что будет в конце. Ваша светлость, вы знаете что-то об этом?
Амеллэ почувствовала во взгляде Тимо неподдельное напряжение. Этот человек чувствовал опасность и искал её. Искал, чтобы убить её навсегда.
- Догадок много. Возможно, мы не собрали всех записей из книг, записей писарей и заметок счетоводов. Но меня удивляет количество камней разного характера и силы, - проговорила она.
- Говорят, сын ведьмы маг камней, - Тимо не стеснялся называть Сиренити весьма нелестным прозвищем.
- Это так, - кивнула Амеллэ. – Однако этого слишком много. И если это лишь игрушки для дитя, то стоили и денег герцога, и жизней его подданных. Не это ли преступление?
Тимо активно закивал головой:
- Ваша светлость, я привёз посмертный приговор для леди Саладин. И искренне молю благословить меня на его исполнение.
Амеллэ не смогла ответить на это. Она чувствовала, что тема ненависти и смерти в сторону Сиренити витает в замке не первый день. Но такое оформленное решение казалось ударом. Амеллэ не чувствовала себя так, будто имела право его одобрить. Она перевела взгляд на мужа, ища в лице его подсказку.
- Мой палач, - Эйольв явно не испытал потрясения. Его губы растянулись в довольной блаженной улыбке. – С этого дня ты становишься главным палачом Станиоля, дети твои и помощники продолжат служит тебе и мне, собирая городские налоги. Вы займёте дом покойного палача и обустроите в нём смертельный цех. Вы возьмёте столько воинов, сколько необходимо для охраны, защиты и помощи. Но сначала ты останешься в моём замке на три дня и три ночи. В первый день ты передашь свои знания. Во второй день ты приготовишь свои разум для решения, орудие для казни и сердце для милосердия. В третий день ты получишь моё благословение и исполнишь свой долг. И всё в таинстве, сын моих земель.
Пухлые чуть потрескавшиеся от мороза губы Тимо растянулись в не менее довольной и радостной улыбке. Его сердце затрепетало от наслаждения пониманием, воцарившимся между ним и герцогом.