Благодаря другому длинному языку, она поняла, что носит имя женщины на портрете в тайной комнате. Первой супруги Теодора.
Ранавалуна не решилась спросить отца, почему он дал ей её имя?
Она также не спрашивала и о новой супруге пророка, Лисбет. Покорная робкая женщина не прожила долго в главном храме и не родила детей в мучительном браке.
Добрые наивные глаза Лисбет ещё долго преследовали Ранавалуну тёмными ночами. То, с каким трепетным теплом Лисбет любила Теодора, не поддавалось никакому разумному объяснению. Его образ овдовевшего мужчины с детьми вызывал в женщине порывы нежности, тепла и заботы. Она видела в Теодоре человека, а не великого пророка.
Всматриваясь через крохотное окно в бесконечную череду деревьев, Ранавалуна не смогла ответь даже самой себе, кого она видит в отце? Есть ли там человек?
Память вновь играла злые шутки, доставая образ тела Лисбет, найденного в коридоре храма прямо у статуи пророка. Её глаза оставались открытыми и молили о помощи. Тусклая, блёклая женщина, истаявшая на глазах после неудачных родов. Последние месяцы её жизни были бесконечной скорбью по мертворождённому дитя.
Лисбет желала умереть. Ранавалуна верила в эту версию, потому что сама испытывала подобные желания. Как Лисбет стала жалким напоминанием самой себя, утратив нежность, доброту и радость, так и Ранавалуна рассталась с собственной наивностью, бесконечной верой в людей и желанием верить отцу.
Устав от кутерьмы перед глазами, Ранавалуна со вздохом облокотилась на спинку жёсткого сиденья, погружаясь в мрак кареты, так подходивший её чёрным одеждам.
Она впервые покидала Палладию, не веря в реальность долгого путешествия. Её разум никак не мог принять, что сегодня вечером ей не придётся возвращаться в холодную тёмную комнату с открытой каменной гробницей, в которой многолетним сном спала первая дочь Теодора.
Изабелла.
Её бледное неподвижное тело покоилось среди древних магических артефактов, поддерживающих жизнь. Над ней постоянно витали лоскуты магии. А в комнате поддерживались барьеры, не пропускающие магию из вне. Мало кто мог сказать, как всё это работает, и почему Изабелла не умирает окончательно.
Множество раз Ранавалуна смотрела на лицо сестры, поражаясь его свежести и красоте. На ум приходило сравнение с наливными крупными яблоками с блестящей плотной кожурой. Изабелла совсем не казалась спящей, но и мёртвой назвать её язык не поворачивался. Она выглядела, как кукла. Неподвижная и прекрасная, согласная лежать в своём каменном гробу до скончания Грейс.
Не способная объяснить, Ранавалуна точно знала, Изабелла никогда не очнётся.
Сколько бы крови сводной сестры ни отправлялось в вены спящей дочери пророка, это не пробуждало её.
Однако совсем недавно что-то произошло. Много крови было отдано в дар Изабелле, но тело её стало увядать, теряя изумительную строгую красоту.
Ранавалуна не стала спрашивать. Отец ненавидел вопросы. Приходилось наблюдать и слушать, складывая собственную картину реальности происходящего.
А пророк твердил ей только одно:
- Пойми, Луна, самое главное в жизни – это семья. И ты, как часть семьи, должна служить своей семье. Тогда и семья станет служить тебе.
Ей приходилось глотать его слова, послушно кивая.
Ранавалуна попыталась размять ноги, поёрзав. Ей не хотелось привлекать внимание сопровождавших её, поэтому приходилось двигаться тихо. Она пальцами помассировала одно плечо, затем другое.
А мысли всё не уходили прочь.
Ранавалуна неслышно вздохнула, понимая, что у неё нет сил остановить набрасывавшиеся на её разум вопросы и размышления.
- Ранавалуна, - аккуратно проговорила она, не испытывая отторжения.
Это было её имя.
Так она думала.
54. Красное полотно
В Калхиде занимался рассвет. Чернеющий в спящих небесах ломкий контур парящих островов наливался новыми красками. Кровавый красный свет, горевших в рёбрах гигантских зданий всю ночь, погас. Золотая проекция разведанных до сегодняшней ночи земель Астры растворялась в солнечных лучах, сливаясь с небесной синевой.
Мрачные каменные черепа с пустыми глазницами скалились, держа, как для тёмного пиршества чаши мира. Над ними играли серебристо-чёрными оттенками семь вершин семи орудий войны, что более не соответствовало реальности, ибо в руках императорской семьи хранилось восемь орудий.