А фокусник оказался очень себе на уме и уже перехватил все внимание на себя с почтенного, уважаемого тут всеми Старца.
— Ваше императорское величество! Я могу снять отек с руки цесаревича за одну минуту только с применением своей силы!
Вообще шикарное предложение для измученной матери цесаревича.
Ну, уж спорить о том, есть у меня сила или это только видимость — мне кажется, что больше нет никакого смысла.
Сила однозначно есть, а вот ее пределы — никому не известны.
Потом вижу, что она пока смотрит на меня с опаской, а Пистолькорс положил руку на кобуру, показывая, что он за мной присматривает в реальном времени.
— Для этого мне даже не придется касаться цесаревича! Совсем!
— Откуда вы это знаете? — вдруг выдыхает императрица.
Я удивленно смотрю на нее и не сразу понимаю, о чем она спрашивает.
Потом до меня доходит смысл вопроса, и я поясняю с большой уверенностью:
— Я вылечил уже не одну сотню умирающих людей! Так что с болью цесаревича справлюсь!
Вот это здорово сильное заявление, как я вижу по лицам императрицы и камер-юнкера.
Сотни вылечил своей силой? Да еще умирающих?
На это, конечно, на самом деле не очень похоже, когда я кручу лопасти или заставляю прыгать бумажную лягушку.
А чего скромничать, я ведь не вру ни разу! И должен побыстрее создать правильное впечатление о себе, раз уж вылез с такими предложениями.
— Как это будет выглядеть? — спрашивает постоянно страдающая из-за сына и поэтому часто безутешная мать.
Для нее с мужем — это самая главная точка боли в жизни, страдающий неизлечимой болезнью наследник.
— Очень просто. Я возьму один предмет из моего саквояжа и подержу его над локтем цесаревича немного времени. После этого опухоль с кровоподтеком пропадут, а я сильно устану.
— Какой предмет вам нужен? — тут вмешивается Пистолькорс, решивший помочь императрице, видя, что она находится в растерянности.
— Один из тех камней, они являются усиливающими линзами для моей силы, — объясняю я и вижу, что императрица колеблется, как и камер-юнкер.
Зато цесаревич, не переживая ни секунды, тут же задирает рукав сорочки и кладет ее на одеяло, готовый к лечению.
Он хорошо расслышал мои слова и теперь искренне надеется, что дядя сделает такой же фокус с его рукой.
— Как мы можем быть уверены в том, что вреда Алексею не будет нанесено? — глухо спрашивает Александра Федоровна, пристально изучая мое лицо.
— Моим словом и делом я могу это доказать сразу. Вы же убедились, что сила у меня имеется? Ведь все, что вы могли видеть здесь, не сможет повторить никто из сейчас живущих людей. Так что я не обманываю вас, я и правда могу вылечить цесаревича. От того, что его сейчас мучает.
Однако, императрица не может решиться на такое действие без мужа, и я ее хорошо понимаю.
— Если опухоль не спадет, а цесаревичу станет хуже, пусть господин камер-юнкер прострелит мне голову за дверью, — негромко говорю, глядя в глаза Пистолькорсу.
И добавляю:
— Я могу подождать с лечением, пока не приедет император. Но, зачем лишнего страдать цесаревичу? Тем более, лечение его императорского высочества — это совсем не все, зачем я пришел во дворец. Мне необходимо много о чем поговорить с вами и вашим мужем, моим императором.
Немного особой верности престолу будет подпустить не лишним, как мне кажется.
Эти мои слова показывают, что я сказался фокусником и проник в дворец преднамеренно и с каким-то далеко идущим планом. Однако, приходится выкладывать правду-матку понемногу, чтобы объяснить свое появление здесь.
— Мама! Разреши дяде фокуснику полечить меня, — вдруг раздается голос слабый от волнения цесаревича, — Мне так надоело лежать в постели целыми неделями. И боль никогда не кончается.
— Вы обещаете чудо? — вдруг спрашивает меня камер-юнкер, видя, что мать совсем потерялась от моих слов.
— Клянусь, что уберу опухоль с локтя цесаревича.
— А с колена? — продолжает спрашивать меня он же.
— Да, и с колена тоже. На это у меня сил хватит, — уверенно отвечаю я.
— Ваше величество! Думаю, что Сергей может помочь Алексею! Я уже видел творимые им чудеса и могу ответственно заявить — так не сможет никто! Сейчас я позову дежурный взвод, он оцепит эту комнату на всякий случай! — предлагает Пистолькорс императрице.
Это правильно, подстраховаться никогда лишним не будет.
Второй офицер по его команде убегает поднимать охрану дворца, я пока возвращаюсь к стене комнаты и сажусь на кресло.
Вижу гневный взгляд Распутина, прожигающий дыру на моем лице, пожимаю плечами и говорю в ответ:
— Так нужно было, Григорий Ефимович! Ты уж не сердись на меня, дело у меня очень важное и всей страны касается. Поэтому мне во дворец необходимо было попасть! Поэтому и пришел к тебе. А цесаревича я сейчас вылечу от ушибов, ничего у него болеть не будет!
— Здоров ты врать, Сергей Жмурин! — видно хорошо, что Распутину совсем не нравится, что кто-то другой теперь лечит цесаревича, подменяя его на этом ответственном посту.
Ну, или просто создает такую видимость.
А он сам собственноручно привел такого хитреца в дворец и представил императрице, да еще и хлопотал за меня усиленно. Чувствует себя сейчас полным дураком, наверняка, Старец Григорий.
Это его монополия и ниша при царском дворе, а теперь он может лишиться влияния на венценосную семью.
— Не только лишиться влияния, но и в ссылку вполне возможно вскоре отправишься, Старец Григорий, — думаю я про себя, — Раскобелился ты здесь больно и лишний негатив к царю привлекаешь.
Потом мы все молчим, Пистолькорс присматривает за мной, императрица присела на кровать к сыну и о чем-то тихонько разговаривает с ним. Распутин время от времени очень недружелюбно смотрит в мою сторону и еще фыркает раздосадованно.
Раздается дружный грохот сапог, второй камер-юнкер возвращается с парой офицеров охраны дворца. Еще кто-то из офицеров расставляет охрану под окнами и на входе в комнату.
Потом докладывает Пистолькорсу и тот вопросительно смотрит на императрицу.
— Я останусь сидеть с сыном, когда это начнется, — похоже, что она дает добро на лечение.
Ее чистое лицо неподвижно, губы плотно сжаты и, похоже, она и хочет поверить мне, и опасается, что ничего не получится с лечением.
Разочарование будет таким же жестоким, как гнев царицы.
— Какой камень из двух? — достаточно хладнокровно спрашивает меня камер-юнкер, показывая оба артефакта в своих руках.
— Вот этот, — показываю я на нужный камень.
— А почему не этот? — тут же спрашивает он, показывая тот, который для наружных ран.
— Он для другого лечения, — отвечаю я.
— А для какого? — настаивает камер-юнкер, решивший узнать побольше про странные предметы.
— А давайте проверим на мне! — приходит мне в голову идея, — Да, это будет лучше всего и гораздо нагляднее.
Я снимаю пиджак, закатываю рукав рубашки и говорю:
— Резаните меня чем-нибудь по руке. Хотя бы своей саблей. Сильно не нужно, чтобы кровь пошла и все.
Пистолькорс, не колеблясь, вытаскивает саблю из ножен и, приметившись, острой кромкой делает мне небольшой надрез ниже локтя. Такой, сантиметров на шесть, кровь начинает сразу же понемногу собираться у краев, а я в это время второй рукой принимаю поданный мне камень.
Тут уже и офицеры подошли поближе, и сама императрица поднялась с кровати цесаревича, и Распутин насторожился рядом.
Вот он самый напряженный момент, однако, я только приложил камень к ранке и тут же убрал от уже целой кожи на руке. Только несколько капель крови уже высохли на коже и висят красными каплями.