Выдёргиваю нож и разворачиваюсь в сторону Ликона. Как раз вовремя, чтобы встретить летящую прямо в лицо клубящуюся тьму.
Я ничто. Всего лишь абстрактная точка, затерявшаяся в великой пустоте. Нет ни тела, ни души. Ничего нет. Лишь невнятный навязчивый шёпот, давящий на сознание. Шёпот, который заключал в себе весь мир. Он приносил с собой боль и дарил успокоение, обжигал и навевал холод, приводил в отчаяние и дарил надежду. Шёпот был мной. Шёпот был со мной. А я должен был стать им.
Сознание начало меркнуть, становясь каким–то нечётким, расплывчатым. Мысли всё больше путались, блекли, обрывались на полутонах. Непреодолимой волной накатило безразличие, сминая остатки воли.
— Не нужно сопротивляться. И всё будет хорошо.
Тихий бесстрастный голос, в который трансформировался шёпот, обволакивал сознание, словно мягкой ватой. Он завораживал, лишая воли, манил, навевая соблазны, убаюкивал. Но он же и позволил мне осознать себя, понять, что со мной происходит.
Я стал сопротивляться. Сначала робко, нерешительно, прощупывая границы чужой волы, потом всё яростнее и исступлённее.
На мгновение шёпот отступил, словно не ожидая полученного отпора. А затем навалился снова непреодолимой, всё сокрушающей силой. Время уговоров прошло…
Шёпот зазвучал в моём сознании громко в полный голос, терзая разум невыносимой пыткой. Чужая непреодолимая сила буквально втоптала моё «Я» в ничто, не давая возможности даже вздохнуть.
— Смирись. Ты всё равно будешь мой, — голос был всё так же беспристрастен и равнодушен. Он не угрожал. Он лишь констатировал факт.
Ментальное давление ещё больше усилилось, сминая моё самосознание в пыль и растворяя его в пространстве. Собрав остатки воли в кулак, я зацепился за последнюю угасающую искорку рассудка и застыл, на самой границы обезличивания.
Мы замерли. Не было ни времени, ни пространства. Наше противостояние растянулось в бесконечность.
— Смирись. Тебе всё равно не выстоять, — мне показалось или в шёпоте прорезались насмешливые нотки. — Время здесь течёт по–другому. Я могу ждать хоть вечность. Ты обречён.
Но я продолжал цепляться за остатки собственного Я. Цепляться без всякой надежды на успех.
— Ты как живой?
Я открыл глаза, дрожащей рукой оттолкнул поднесённую ко рту баклажку и, с трудом сфокусировав взгляд, уставился на её хозяина.
— Ты кто?
Молодой вой с глазами затравленного зверька как–то странно замялся, словно обдумывая мой вопрос, бережно поставил баклажку на пол и, наконец, признался.
— Так Тимоха я.
— Какой ещё Тимоха? — озадачился я.
Мысли в голове ворочались медленно, словно мельничные жернова. Я вообще чувствовал себя сейчас как–то странно, заторможено что ли. Всё вокруг воспринималось неспешно, будто в замедленной съёмке. Эмоции отсутствовали напрочь.
— Вой княжий. Я с господине Бакаем сюда шёл. Мы куна Абашева в город проклятый сопровождали.
— Понятно, — равнодушно констатировал я и, кряхтя, завозился на полу. — Помоги мне встать, вой.
С трудом поднялся, опираясь на плечо Тимохи, огляделся и сокрушённо покачал головой, чувствуя как сквозь лёд безразличия и апатии, пробился отголосок удивления.
Храм Лишнего было не узнать. Вздыбленные плиты на полу, с оплавленными густо покрытыми копотью краями, поваленные, а кое–где и размолотые в труху колонны покрытые глубокими трещинами, с вмятинами, будто колотили гигантским молотом стены. И тела; мёртвые и не очень, разбросанные сломанными манекенами по углам этого безобразия.
— Здесь что, ураган пронёсся? Или может, землетрясение было?
— Маги тут шибко ратились! Насмерть!
— Маги? — сморщившись, я потёр руками виски, пытаясь хоть немного разогнать сковывавшую сознание муть. — А ты как уцелел?
— Сам не ведаю! Забился в угол и лежал так, пока всё не кончилось. Страшно было, — решил пожаловаться Тимоха. — А потом смотрю — ты тоже вроде цел.
— Понятно.