— И что с таким будет?
— Ничего не будет! — задористо гыкнул, прислушивавшийся к нашей беседе, Марк. — Совсем! Даже костей потом никто не найдёт!
— Только это ничего, довольно долго продлится, — согласился с ним Лузга. — И старики бают, что вопли стоят такие, что хоть уши зажимай. В пытках эти сволочи толк знают.
— А что за казнь то? — мне стало жутковато, под мрачными взглядами моих спутников. Ну, их к Лишнему лошадей этих! Мы лучше ножками! Потише пойдёшь, подальше дойдёшь!
— А кто его знает, — пожал своими могучими плечами Марк. — У нас уже лет триста на лошадях никто не ездит. Даже господине князь. Его в специальном паланкине рабы на плечах носят. Я когда с батей в городе был — видел. Большой такой. Красивый!
У обозов началось движение. Засуетились возницы, потянулись, широко зевая, к телегам воины.
Засобирались и мои спутники. Гонда, убрав остатки еды в заплечный мешок, не спеша отряхнулся и задумчиво посмотрел на меня.
— Слушай, — обратился он ко мне. — А ты с земляком то своим раньше ладил али как?
— А я знаю, — озадаченно пожал плечами я. — Я же не помню ничего!
— А ну да, — хлопнул себя по лбу Гонда. — Никак не привыкну. Я к чему спрашиваю. Дружок твой вон к отцу–послушнику подошёл. Гляди, как кланяется. Чуть лбом дорогу не проломил. А у нас лишний раз на глаза жрецам попадаться не принято. Прибытку никакого, а боком выйти запросто может. Вот и думка у меня. Чего он к нему сунулся? Не на тебя ли донести?
— О чём доносить то? — не на шутку встревожился я.
— А кто Лишним на погостье клялся? — хмыкнул в ответ Гонда. — Да ещё прилюдно?
— Не клялся я никаким Лишним! — озмутился я несправедливости обвинения. — Я сказал «богом клянусь»! Может я Хунгара имел в виду или Йоки!
— Э нет, — встрял в разговор Лузга, несогласно покачав головой. — У нас Троими отдельно не клянутся. Они связаны промеж себя крепко. А наособицу только Лишний остаётся. Других богов нет! Вот и выходит, что когда ты богом клясться удумал, то Лишнего в виду имел! А это крамола! За такое отцы–вершители кого хочешь, на костёр определят!
— Неужто сразу на костёр? — похолодел я. Озвученная перспектива совсем не радовала.
— Ну может и не сразу. — Лузга сморщился так, словно ему в рот сунули что–то омерзительно–противное. — Дознание сначала с пристрастием учинят. Да скоро сам узнаешь, — мазнул он по мне взглядом. — Щас отец–послушник нас позовёт. Так мы с Марком всё как было обскажем. Жрецам врать себе дороже выйти может, да и ты нам чай не свояк.
Я ошеломлённо оглянулся. Гонда, насупившись, отвёл взгляд. Марк, с притворным сожалением, развёл в стороны руками; мол, не хочется, а куда деваться?
— Я бы и сам на тебя донёс, — решил добыть меня Лузга, задумчиво поглядывая в сторону обоза, — да выгоды никакой в том не видел. Докука одна.
— Как же так, — ошеломлённо выдавил, наконец–то, я. — Я же вам ничего плохого не сделал.
— Нам нет, — согласился Лузга, почёсывая брюхо. — Потому и не донесли. А ему видно где–то дорожку перешёл, — кивнул он в сторону Силантия. — И в самом деле, ты этого не помнишь, аль лукавить удумал, теперь дело десятое. Сейчас вои тебе руки скрутят и в телегу.
— Отойдём со мною, други, — отодвинул меня плечом Гонда. — Побалакаем чутка, — и, ободряюще ткнув меня локтём в бок, отвёл Марка с Лузгой чуть в сторону.
Я остался стоять, соляным столбом, косясь на оживлённо шептавшихся парней и проклиная себя, на чём свет стоит:
«Идиот! Болтун несчастный. И то, что в местных раскладах ещё разобраться не успел, тебя не оправдывает! Кто тебя за язык тянул?! Забыл, где находишься»?!
В серьёзности нависшей надо мной угрозы, я ничуть не сомневался. Со служителями бога во все времена шутки плохи были. Серьезная это организация. Суровая, прямо скажем. И то, как местные старики лебезят перед каким–то мальчишкой — это наглядно подтверждает. Порядки тут жестокие. Полумер не признают. А с кем любая религиозная структура нещадно борется, стараясь искоренить под корень? Кого, во все времена, жгли на кострах, заживо замуровывали, забывали камнями? Еретиков, конечно! Даже к иноверцам терпимей относились! Потому как это враг внешний и понятный. Он только сплачивает ряды верующих в борьбе с ним. Еретики страшнее. Они как черви в дереве. Здесь сомнение в каком–то священном постулате, там несогласие с трактовкой одного из религиозных канонов, глядишь — прочный на вид дуб превращается в своё трухлявое подобие, грозящее рассыпаться в любой момент. А я для местных жрецов тот самый червяк и есть!