— И многих загрызли? — поинтересовался я, с наслаждением глотнув чего–то холодного и освежающего, по вкусу похожего на квас.
— Да почти два десятка, — вздохнул Гонда, поворошив палкой угли. — Очень уж лютые были. Да вдову Фомки, в тот же день, вместе с детьми на ночь глядя из деревни выгнали. Хорошо не убили.
— Чего же хорошего то? — не согласился я. — Ночью в лесу всё равно далеко не уйдешь. Кто–нибудь да обязательно схарчит. Сам же говорил.
— У нас деревня у самого края леса стоит. — Гонда убрал баклажку обратно. — И река рядом. Может и уцелели. Тут уж как Трое решат.
— А почему эти…. Ну, волки, днём на нас напали?
— Не волки, а волколаки, — поправил меня мой друг. — Волки то помельче будут. А что днём напали, так кто же их знает! — пожал он плечами. — Обычно они на охоту только с закатом выходят. Не любят они солнца. Пережидают его где–то в лесу. Может, вспугнул их кто–то более сильный. Или оголодали совсем. Хорошо деревня рядом уже была. Не отбились бы мы.
— Ну, в этом я не сомневаюсь, — согласился я. И вернулся к заинтересовавшему меня вопросу. — Деревня то почему плохая? По мне, так моя не лучше.
— А ты разве не заметил, — покосился на меня Гонда, — что никто баллот вчера не тянул? А ведь это по обычаю, в тот же день по приезду делать надобно. Смекаешь?
— Это значит они уже кого–то? — похолодел я от внезапной догадки.
— Видать, в прошлом годе, тоже о таких же как мы горемыках, заботу проявили, — зло процедил Гонда. — Понравилось на чужой хребтине выезжать. Поэтому ни я, ни вон они, — друг кивнул в сторону все громче храпевших ребят, — и не удивились, когда староста пожаловал и варом угощать стал. Прямо как гостей дорогих, — Гонда презрительно сплюнул. — Про тулуп заляпанный, и не вспомнил!
— И всё же пить с ним стали? — поразился я.
— Так нам–то, как раз, ничего и не грозило, — весело усмехнулся мой друг. — Даже Лишнему ясно, что староста именно на тебя глаз положил. Тут народ глазастый. Сразу поняли, кого окрутить легче будет. К тому же Никодим, не зря, поначалу, с воями бражничал. Наверняка выведал, что твоего односельчанина, как раз, волколаки у ворот и сожрали. А остальным и дела до тебя быть не должно. Лишь бы силком не волокли. А так и пожрали и вару выпили — красота! А больше одного им и не надо было. Сам видел!
— И ты меня не предупредил, — обиделся я.
— Так я думал, что ты тоже понял, — виновато потупился тот. — Тут и дураку ясно было. К тому же, я заранее с ними договорился, — кивок на лежаки, — что на дармовщинку пожрём, но за тобой присматриваем и местным не отдаём. Да мальца не рассчитали, — Гонда вздохнул. — Тут моя вина. Уж больно вар крепкий был. И сам заснул, и засов не закрыл.
— Но проснулся же! — я положил руку ему на плечо, — и меня опять выручил. Чуть сам не пропал! — я с уважением посмотрел на своего друга. — Смелый ты! Их вон, сколько было, а не испугался. Не бросил.
— Я не смелый, я предусмотрительный, — развеселился тот. — Я когда увидел, что ты с бабой ихней на выход наладился, в первую очередь Лузгу растолкал, а потом уже вслед за тобой кинулся. Ох, и чудной ты был! — приобнял он меня. — Не соображаешь ничего, лепечешь только что–то бабёнке этой. И как клеш в неё вцепился! Хорошо, колодец рядом был!
— А этот щербатый. Как его… Тимофей отомстить не может случаем? — забеспокоился я. — Уж больно зло он на тебя смотрел. А мы как я понял, здесь задержимся.
— На день точно, — помрачнел Гонда. — Да только беспокоиться нужно не мне, а тебе. Один я им навряд ли попадусь, а при послухах они никого из нас и пальцем не тронут. А вот ты остерегись! — внимательно посмотрел он на меня. — Не верю я, что Никодим с Тимофеем от своей задумки так просто откажутся. Так что завтра никуда не отходи. И чтоб всё время у меня на виду был. И давай почивать. Ночь уже на дворе.
Ко мне сон не шёл. Слишком много событий преподнёс этот длинный первый день моей новой жизни. Мозг, не желая считаться с усталостью тела, заново прокручивал весь мой дневной путь: моё появление в этом мире; разговор с сестрёнкой и отцом; события на площади; злоба Калистрата; дорога; донос Силантия; бегство от стаи волколаков; застолье, с последующей попыткой похищения. События с самого начала понеслись вскачь, не давая мне прийти в себя, как следует осмыслить происходящее. И только теперь я начал по–настоящему осознавать, что, похоже, попал в этот мир надолго. Да что там лукавить. Скорей всего навсегда. И если не сумею в кратчайшие сроки адаптироваться, то это навсегда, может занять очень короткий отрезок времени. И никакой Гонда тут не поможет. Не вездесущий же он! Не будет вечно рядом находиться. И, в первую очередь, нужно перестраивать мышление. Непуганый я какой–то. Всем верю, подвохов не жду. Видать, в том, прошлом мире, с этим как–то попроще было. Это как домашнего щенка, не видевшего ничего, кроме ласки хозяев, внезапно на улицу выкинуть. Он и кусаться то добром не умеет, а вокруг уже жестокий враждебный мир.