Позавтракали, на удивление, молча. Марку с Лузгой очевидно уже надоело зубоскалить по моему поводу, а Гонда задумался о чем–то своём, механически подметая с импровизированной скатерти остатки наших скудных припасов. Мне же вообще было не до разговоров. Тоска разъедала душу похлеще серной кислоты. После завтрака Марк с Лузгой вновь удобно расположились на матрасах. Гонда же, выудив из своей шапки иголку, принялся зашивать прореху на рубахе.
— Всё равно спешить некуда, — пояснил он мне.
— Неужто сегодня не тронемся? — помрачнел я.
Всего день пути, а меня, если откровенно говорить, уже с души воротит. И не столько от дороги, довольно муторной по своей сути, сколько от неопределённости. Скорей бы уж Вилич. Там хоть полностью прояснится, что меня ожидает.
— Неа, — отрицательно покачал головой Гонда. — Прав был Никодим. Не рискнёт отец Мефодий дальше тронуться, пока волколаки неподалеку крутятся. Переждать решит.
— А куда ему спешить то? — решил вмешаться в разговор Марк. — Сиди себе у старосты в доме; угощение трескай да варом запивай. Лепота! — Марк мечтательно поднял глаза к небу и выразительно причмокнул губами: — А коль приспичит, могут и девку найти. Староста расстарается. Хотя бы ту же Глашку, — покосился он в мою сторону.
— Я вон не совсем понимаю, — решил прояснить я этот вопрос. — Она что гулящая, какая, что ли? Или это у вас нравы такие? В деревне вроде с блудом строго должно быть, как мне помнится.
— Смотри–ка. У вас! — фыркнул со своего лежака Лузга. — А себя он на особицу считает!
— Заморский, наверное. Иль со срединных королевств, — согласно заржал Марк.
— С блудом у нас строго, — хмыкнул Гонда, закручивая нитку в замысловатый узелок, — но только это девушек, ну и баб замужних касаемо. Этих, ежели споймают, враз живыми в землю закопают. А вот если баба овдовела, тут другое дело совсем. В деревнях то баб почитай вдвое больше, чем мужиков, будет. Жизнь слишком непростая. Иные совсем молодыми овдоветь успевают. Вот им ухажёров иметь не возбраняется. И нам, как говорится, хорошо, — Гонда бодро хохотнул, — и им удовольствие и вспоможение какое–нито.
— А Глашка значит, тоже вдова? — почесал я голову.
— Ну да, — согласился мой друг. — Мужика может зверь, какой в лесу задрал, аль хворь какая приключилась. Да тут много чего случиться может. А баба ещё в самом соку, — Гонда наклонился ко мне и лукаво прошептал. — Что понравилась? Вот до деревни дядьки моего дойдём. Я тебя к одной такой сведу, — он мечтательно причмокнул. — Не хуже будет!
— Ты же сам говорил, что нам никуда отлучаться нельзя, — удивился я.
— Я же говорю. Дядька мой родный, там старостой, — постучал мне пальцем по лбу Гонда. — Там ни одна свинья на нас косо не посмотрит, — и хитро прищурившись, вновь начал соблазнять. — Ну что, сходим до вдовушки? А Вельд? У неё и подруга есть. А то потом, этого дела долго не распробуем!
— Там видно будет, — почувствовав, что начинаю краснеть, потупился я и спросил, желая переменить тему: — А почему вы так уверены, что послушник сегодня не поедет? Никодим сказал?
— Нет! Сам отец Мефодий пришёл! — сквозь дружный хохот начал объяснять мне Лузга. — Очень за задержку извинялся!
Я, молча, выложил свою снедь и запихал кусок хлеба в рот. И чего ржут? Объяснить толком, что ли, нельзя?
— Не обижайся, Вельд, — положил мне на плечо руку Гонда. — Просто ты иногда такое скажешь. Сам Лишний со смеху умрёт! Зато с тобой весело!
— Станет староста утруждаться, нам что–то сообщать, — помрачнел Лузга. — Особенно в такую рань. Мы для него никто. Он и вчера то к нам пришёл потому, что свой интерес имел.
— А с чего же тогда взяли, что сегодня в деревне останемся? — начал я уже злится.
— Так видишь у дома старосты до сих пор тихо всё? — решил объяснить мне Гонда. — Если бы послушник вчера в дорогу собирался, возницы уже шевелились бы: быков покормить, товар проверить и на телегах по новой закрепить. А так тоже дрыхнут. Да и народ вишь по своим делам идёт, к погостью не спешит. Нет, сегодня никак не поедем.