Выбрать главу

Даже если бы этот однорог встретился Илару, скорее всего, парень бежал бы от него со всей мочи, помня, как в балладах эти однороги расправляются с черными колдунами. У него даже зад зачесался — живо представился витой рог, входящий в свою жертву до самого горла. Развитое воображение не всегда благо.

Первый караван догнал вяло шагающего Илара часа через три, когда тот пыхтел, изнемогая под полуденным солнцем в куртке, любезно предоставленной покойником. Куртка была старой, но крепкой и удивительно теплой — старик явно любил тепло и не пожалел денег на меховую подкладку. Ночью это было бы в самый раз, но теперь, когда солнце било в мир лучами — копьями так, будто старалось спалить все сущее, передвигаться в этой меховой штуке было совершеннейшим мучением. И снять нельзя — тогда в руках тащить, а это тоже противно.

— Эй, с дороги! — рявкнул грубый бас, и замечтавшийся о своей великолепной будущности Илар ойкнул и даже присел, под дружный смех дюжих охранников каравана.

Выругал себя — какого демона он так уходит в свои мысли? Эдак можно снова получить по башке, и следующего раза уже не пережить!

— Не спи, парнишка! — не унимался усатый, румяный охранник в высоком коническом шлеме и блестящей кольчуге на покатых плечах — так судьбу свою проспишь!

— А какая моя судьба? — с интересом осведомился Илар, невольно ухмыляясь в ответ веселому вояке.

— Твоя судьба? — на миг задумался охранник, и внезапно просветлел — твоя судьба забраться на телегу, достать свой далир и спеть чего‑нибудь веселенькое, чтобы ехалось приятнее!

— Да я так‑то не против — пожал плечами Илар — только мне бы лучше пелось, если бы у тебя нашелся кусок лепешки и фляжка с водой! Особенно фляжка — во рту пересохло от жары, не то что петь, говорить‑то могу с трудом.

— Ничего сложного — не удивился охранник — эй, Сигор, дай парнишке фляжку с водой и пирога! Он нам сейчас петь будет, пусть подкрепится!

Охранник возле повозки расстегнул переметную суму на седле, достал пирожок и ловко метнул его Илару, с трудом подхватившему снаряд. Следом отправилась фляжка, но ей была уготована более трудная судьба — поваляться в пыли. Впрочем, от того, что она покаталась по нагретой солнцем земле, ее содержимое не стало ни лучше, ни хуже, и через минуту Илар уже с наслаждением глотал куски пирожка с мясом, запивая теплой, восхитительно вкусной водой, разбавленной кислым соком сстура. Пирожок исчез в мгновение ока (папин пирожок, эти пирожки Илар узнал бы и с закрытыми глазами!), фляжка наполовину опустела, и жизнь стала гораздо привлекательнее!

Илар забрался на передовую повозку, рядом с сонным возчиком, снисходительно покосившимся на непрошенного соседа, скинул надоевший кожушок, вещмешок, и с легким трепетом вынул инструмент из чехла.

Проверить его состояние Илар так и не успел, и боялся, что тот непригоден для игры — или струны надорваны, или тело инструмента треснуто. Но нет — инструмент сиял на солнце красотой настоящего сокровища, струны были высшего качества — серебряные, изготавливаемые где‑то на юге (у них дома на далире были обычные, медные), очень дорогие, звенели они великолепно. Рука Илара привычно обхватила гриф инструмента, пальцы тронули серебро струн, и понеслась баллада — вначале тихо, несмело, потом все громче и громче. И вот уже Илар поет почти в полный голос, перебирая струны, весь отдавшись музыке.

Слова просты, как и всегда в балладах — любовь, разлука, измена и трагедия, радость и горе. Голос Илара несильный, но приятный, с легкой хрипотцой, вибрирующий, проникающий в самую душу.

Мать всегда ему говорила, что если бы он не был сыном уважаемых родителей, то снискал бы себе славу как музыкант — талант у него несомненный. И добавляла — пусть даже не думает о карьере бродячего музыканта! Позор для потомка древнего рода петь и играть за миску жалкой похлебки! Илар с ней согласен не был, но… возражать не осмеливался, во избежание слез и долгих, мучительных внушений на тему: «как неблагодарны дети, не слушающиеся своих добрых, мудрых родителей, знающих, что нужно детям и направляющих их на правильную стезю».

Когда Илар закончил петь, минуты две все молчали, потом стражник уважительно, без улыбки, сказал:

— Парень, да ты большой музыкант! Никогда бы не подумал — такой молоденький! Великолепно! Ты вообще‑то куда направляешься?

Илар на миг запнулся, не решаясь сказать правду, потом все‑таки ответил:

— В столицу иду. Хочу найти там себе работу. Я кроме как играть и петь ничего не умею.

— Но ты умеешь это делать хорошо! — довольно кивнул стражник — слушай, у меня предложение. Давай я поговорю с хозяином — он в пятом фургоне едет, в середине каравана, мужик хороший, может и позволит тебе ехать с нами? Мы в столицу едем, металл везем. А ты нам по дороге петь будешь — все веселее. Я командир охраны, Биргаз мое имя. Тебя как звать?

— Я И… Иссар — запнулся Илар — Иссар меня звать.

— Иссар, так Иссар — усмехнулся стражник, от которого не ускользнула заминка нового знакомого — так что, Иссар, говорить с хозяином?

— Конечно — счастливо улыбнулся Илар — если позволит, я буду вам петь на стоянках, могу рассказывать истории — я много знаю, и про создание Мира, и про битвы богов, и про путешествия на драконах героя Идруна, и про однорога, унесшего молодую деву Шессену, славящуюся своим дурным нравом — я тыщи историй знаю, не пожалеете! Только у меня еды нет. И денег нет. Так вышло…

— Да ладно — отмахнулся стражник — питаться будешь из нашего котла, небось не объешь. Спать можешь в фургоне, как и все. Можешь подрабатывать, кстати — в трактирах петь, мы все равно возле трактиров ночевать становимся. Спим только в фургонах, чтобы не обворовали. Шантрапы сейчас всякой столько, что только гляди! Ты, кстати, не воруешь? Смотри, не дай боги попадешься на воровстве…

— Да ты что… — обиделся Илар — я потому и остался без денег, что меня обворовали. Сам терпеть не могу воров и грабителей!

— Вот и хорошо. Я сейчас!

Стражник пришпорил коня и тот легкой рысью пошел вдоль каравана, к большому светлому фургону под полотняной крышей. Биргаза не было минут пять — в это время Илар, честно сказать, сильно волновался — вдруг хозяин каравана откажет! Зачем ему незнакомый парень, нахлебник, подозрительный тип с большой дороги?

Действительно — тут, на тракте, всякой шантрапы хватает.

Однако Биргаз вернулся довольным, и сходу сообщил:

— Хозяин согласен! Иди, подойди к нему, он на тебя посмотрит. Заодно и споешь. Оставь тут барахло — никуда не денется, мы следим. Инструмент только возьми.

Илар кивнул, и ловко спрыгнув с колышащейся на неровностях дороги повозки, погромыхивающей по булыжникам тракта, пошел к фургону хозяина.

Караванщик оказался добродушным на вид мужчиной лет пятидесяти, слегка полноватым, когда‑то обладавшим иссиня — черной шевелюрой, теперь полуседым, бородатым и курносым — типичный представитель расы торговцев, как черви пронизавших весь материк из конца в конец. Вся его жизнь проходила в дороге, и он не собирался терпеть лишения и страдать от недостатка комфорта. В его фургоне было все, что нужно для приятного времяпровождения — удобные лежанки, плита для разогрева пищи и кипячения воды, куча красивой посуды, а еще — симпатичная молодая жена, приятно улыбавшаяся незнакомцу.

Илар вскочил в фургон, усевшись на скамейку для погонщика, караванщик с интересом посмотрел на него, потом покосился на жену, изогнувшую в хитрой улыбке полные губы:

— Эй, эй, ты чего уставилась на молодого жеребца! Да при живом муже! Как тебя звать, молодое дарование? Иссар? Так? Я Юстан, а это моя похотливая жена Гатруза. Да ладно, не смущайся — шучу! Но на жену не заглядывайся! Не смотри, что я старый и толстый — бегаю медленно — все равно догоню, сяду на тебя, ты и помрешь!

Караванщик гулко засмеялся, его жена мило улыбнулась (на вид ей было лет двадцать с небольшим, не более), а Илар покраснел, чем вызвал у караванщика еще больший смех. Отсмеявшись, спросил:

— Ты вправду так хорошо играешь, как сказал Биргаз? Ну‑ка, побренчи нам чего‑нибудь!