Лежа на неудобной лавке, укрытая лёгким одеялом, я вглядывалась в ночную темноту. Сон никак не шёл, а беспокойные мысли разъедали уставшую голову. Я умерла в своём мире? Исчезла? В коме? Как девочки восприняли это? Плачут, наверное. Сердце заныло только от одной мысли о том, что мои дети будут страдать. А Виктор? Он хоть немножко переживает или поскакал оленем к этой стерве -разлучнице? Я представила, как эти двое, радостно смеясь, выносят мои вещи из квартиры на помойку, пока моё тело ещё не успело остыть, и гнев бурным потоком поднялся в груди. Я перевернулась на спину и заставила себя ровно дышать. Нужно успокоиться. Изводить себя мыслями, пока я здесь, нет смысла и только вредит. Придержим всё к дому, да и вообще... Это меня разрушает. Думай холодно и здраво, Катерина, и дыши, дыши ровно. Вдох — выдох, вдох — выдох. Гимнастика помогла, и я постепенно провалилась в тревожные сны, подброшенные моей измученной нервной системой.
Сквозь сон мне чудилось, что дышать тяжело и на грудь что-то давит. Я попробовала скинуть неприятную тяжесть — не получилось. Не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. От удивления я открыла глаза и в страхе замерла. Если бы меня до этого не парализовало, я бы сейчас орала как резаная.
На моей груди вальяжно устроился кото-монстр бабульки. Глаза этой твари светились, как и белые полоски на его теле, складываясь в странные символы. Он долго и упорно смотрел мне в глаза, а я застыла, не в силах позвать на помощь или согнать наглую морду с себя. Приняв, видимо, какое-то важное, лишь ему ведомое решение, "Кыш" поднялся, оскалился и впился острыми зубами мне в плечо. Как же это было больно. Внутри я орала и выла от этой пронизывающей муки, которая начала распространяться по всему телу. Сквозь пелену слёз на одно мгновение мне показалось, что и я сама начала светиться, но всё быстро пропало. Последняя моя мысль, перед тем как потерять сознание, была: «Этот дебильный день когда-нибудь закончится?».
Глава 4
Я с криком резко села на лавке. Ох, не зря мне эта тварь сразу не понравилась. Плечо сильно ныло — пришлось осматривать его на предмет повреждений. Удивительно, но таковых не оказалось. Вообще. Ни на коже, ни на рубашке, одолженной у Ривы. Но я же чётко помню и кошака, что развалился на мне, и боль от укуса, и свечение. Может, просто приснилось? Нужно уточнить у Ривы, что это за саты такие и особенности их поведения.
Знахарки в доме не оказалось, а вот за окном слышался приглушённый спор. Быстренько умывшись и одевшись, поспешила на улицу. Во дворе Рива усиленно о чём-то спорила с пузатым мужичком. Среднего роста, бородатый, но в чистой и аккуратной одежде. Мужчина держался уверенно и даже немного нагловато. Неужто сам староста пожаловал? Так и есть — обрывок фразы травницы меня в этом убедил:
— А я тебе говорю, Гнед, что племянница это моя, двоюродная. Вчера, сиротка, к тётке приехала. Из родни у неё только я.
— И откуда ж ей взяться, этой родне-то, если у тебя отродясь никого не видывали? Если ты мне сюда шпионов притащила...
— Та боги с тобой, Гнед, какие ещё шпионы? Ты что, меня не знаешь? И вообще… нечего нас допросами тут мучить. У ребёнка горе.
— О, а вот и новинка наша вышла, — обратил внимание на мою скромную персону дядька. — Пойди-ка сюда, да расскажи нам, кто ты такая и откуда приехала?
Рива сделала мне страшные глаза, пытаясь что-то передать. Как жаль, что вчера за слезами мы не договорились, что рассказывать местным. Значит, надо юлить. Включай дипломата, Катюха, сейчас тебе будет экзамен — и на переговорщика, и на актёрское мастерство.
— Да что рассказывать, дядька Гнед? Тётка Рива, вона вам всё выложила. Горе у меня, одна я, одинёшенька осталась. Без родителей, без единой души, кто обо мне побеспокоится. Вот Рива только и осталась.
Шмыгаю носом и потихоньку начинаю реветь. Никакой конкретики и побольше истерики в голосе. Мужики этого не любят — вот и будем пользоваться.
— Приехала в Луговку с тёткой повидаться, да жить попроситься. А то нет мне в этом мире, сироте, места. У-у-у, — завыла я в голос не хуже волка. А что? Жалко мне себя, сиротку. Ой, как жалко.
Рива, умничка, подхватила мою идею. Обняв меня и спрятав моё лицо у себя на сухонькой груди, что было трудновато, учитывая мои габариты, знахарка налетела на старосту коршуном:
— Вот, видишь, до чего ребёнка своими расспросами довёл? Вчера только успокоила, травами отпоила, а ты опять раны своими расспросами бередишь. Видишь, и так ей, горемычной, несладко пришлось. Думала у тётки спокойнее будет — так нет, налетели, допрашивают...