Но лишь попыталась, потому как в спину мне прилетело наиграно-ласковое:
–Веана, зайчик мой шустрый, ну-ка замерла на месте!
Я замерла. А как не замереть-то? Морена Игнатьевна у нас волшебница, но такая, что к ней на консультации даже городские ведьмы прилетают за новыми проклятьями, она их на досуге разрабатывает. Так что я замерла, да, а то вместо слов в спину что-нибудь бородавочно-облысительное прилетело бы. В смысле, я бы после этого точно облысела или бородавками покрылась.
И вот стою я, к груди накрытые стеклом пальцы нежити прижимаю, а она идёт, громко каблучками по каменному полу стуча. Я уже голову в плечи втягивать начала, а она всё идёт и всё ближе подступает, и что-то мне ой как страшно стало, и чувство такое нехорошее, что сейчас один будущий лекарь точно по голове получит. И за дело, конечно, но всё равно обидно.
–Веана, – Морена Игнатьевна в шаге за мной остановилась, – разговор есть, милая.
Не выпрямляя головы из плеч, медленно развернулась на месте, смотреть продолжала в пол. Красивый пол, серенький такой...
–Кто-то, – начала жена ректора, и так она это «кто-то» сказала, что всем сразу понятно стало, кто именно, – вчера вечером прокрался в мой кабинет и стащил горсть волшебной пыли. Не знаешь, кто бы это мог быть?
С сарказмом спросила, потому что мы обе прекрасно это знали.
Нет, ну а вот если по справедливости:
–Ну а чего сразу я? – голову вскинула, возмущённо на любимого преподавателя посмотрела.
Она у нас красавица, на всю академию одна такая красавица. Косметики не использует никакой, но там и не надо – глаза большущие, двумя сапфирами горят, носик аккуратненький, брови тонкие вразлёт, губы розовые, как розы на кусту, скулы изящные такие, что и глаз не оторвать, а волосы, словно ворона крыло чёрные, толстой косой на спине лежат. Сама невысокая, но тоненькая, как тростиночка, грудь аккуратная, бёдра покатые, и в каждом движении жизнь и характер гордый и непримиримый, но добрый и справедливый.
–Да потому что некому больше, Веана, – вздохнула Морена Игнатьевна, но ругать не стала, лишь спросила сурово, но мягко: – Зачем тебе пыль понадобилась?
И только потому, что не ругала, а спрашивала с заботой и желанием понять, как добрая бабушка, я и выложила ей всю правду.
–Сегодня защита проекта была, а мы все как обычно до последнего дотянули, вот и вышло, что с обеда свободных лабораторий не было. Зато я вспомнила, что нам про лаборатории в королевском дворце лорд Амирей рассказывал, он же на короля работает и точно знает. Вот я и решила, что мне во дворец нужно, а как в него пробраться-то? Вспомнила рассказы девочек о том, что каждый вечер аристократы по тавернам шляются, и поняла, что это мой шанс. Но не идти же с пустыми руками? Вот вашей пыли и стащила, надеясь, что она на аристократа подействует так же, как на нашего ректора действует, что у него взгляд влюблённый и покорный будет и он любой мой каприз выполнить согласится.
Тут я осеклась, на изумлённую моим рассказом жену ректора посмотрела и покаялась:
–Только она как-то не так сработала, пыль эта ваша. Маг от неё застыл, только и всего, и влюблённого взгляда не было, потом только замелькал, и помогать он мне не сразу согласился.
А дальше совсем уж тихо, голову опустив:
–И, кажется, я и сама ею надышалась...
Если до этого Морена Игнатьевна слушала молча, то тут осторожно поинтересовалась:
–Почему ты так решила?
Носом шмыгнула и покаялась:
–Ну потому что у меня потом тоже взгляд, как у пьяной, был, и чувство такое, словно лечу, хотя он меня всего лишь на руках держал, и... эх!
И стою, печально в пол смотрю, а любимая преподавательница вздохнула, подошла, за плечи меня ласково обняла и так сказала:
–Пойдём, Веанушка, открою тебе тайну страшную.
И первой в сторону своего кабинета пошла. Я за ней – как же не идти, если интересно!
Шли недолго, тут недалеко было, волшебница дверь движением руки открыла, меня первой в чистый, вкусно травами пахнущий кабинет впустила, сама следом зашла, дверь закрыла, закрепляя звукоизолирующее заклинание, но говорить ничего не стала, вместо этого меня обошла, к столу приблизилась, на него рукой одной опёрлась, вторую в бок упёрла и вдруг сказала зеркальцу в серебряной оправе, что на столе лежало:
–Разведусь, гад бессовестный.
Я и не поняла, чего это она с зеркальцем разговаривает, а то вдруг сверкнуло и как лицо нашего ректора показало! Причём довольное до невозможности то лицо было, искренне радостное и счастливое настолько, что слов не хватит, чтобы это счастье описать.
–Тебя ни один храм во всём мире и на порог не пустит, любовь моя, – с бесконечной нежностью, но коварно до невозможно протянул глава нашего учебного заведения.