Вынув из огромной печи зажаренного до золотистой корочки весьма увесистого поросенка, один из поваров ловко разделывал его на приличные по размеру порции. Большую часть огузка, как самую вкусную, он поставил перед шеф-поваром, чуток поменьше – перед его заместителем, а потом принялся раздавать остатки остальным.
Пробормотав заклинание, Беатрис ловко выхватила лакомые кусочки прямо из-под вилок едоков и сложила на огромный поднос. Затем, не стесняясь, добавила к поросенку запеченного с пряными травами гуся, несколько паштетов в расписных глиняных горшочках и пару десятков румяных пирожков с разнообразной начинкой.
Изабель тоже не теряла времени зря, шустро перекладывая щипцами на серебряное блюдо явно утаенные от придворных пирожные, хранящиеся в буфете, оборудованным весьма недешевым амулетом холода. Прихватив медный чайничек с уже заваренным чаем, сестры добавили чистые тарелки со столовыми приборами на трех человек и, подхихикивая над потрясенными лицами кухонной обслуги, лишившейся не только речи, но и заслуженного пропитания, улетели к себе.
Встречавшая их Мариула только укоризненно качала головой, ставя на стол висевшие в воздухе яства. Но молчала, ибо голод не тетка. Расположившись вокруг роскошно накрытого стола, они дружно принялись за еду. Заморив червячка, Беатрис подтрунивающе спросила:
– Куда в тебя столько входит, сестренка? Ты же вроде неплохо поела за столом?
Придирчиво оглядев пирожные и выбрав те, что смотрелись повкуснее, Изабель укоризненно пояснила:
– Там все было несоленое и попросту пресное. Уж не знаю, то ли это распоряжение герцогини быть экономнее, то ли повар у них такой жмотистый. На нижнем столе все молчат, боясь слово сказать о подаваемой невкусной пище. Но зато теперь я понимаю, отчего граф Ванский со своими разгульными дружками предпочитают столоваться в городском ресторане. Там кормят куда лучше.
– Вот как? А это, – Беатрис повела рукой над умыкнутыми деликатесами, – вполне даже ничего. Может, продолжим в том же духе? Не сидеть же нам голодом из-за местных заморочек?
– Я думаю во время следующей трапезы высказать герцогине все, что думаю о ее несъедобной пище, – поделилась своими планами Изабель. – Буду нахальной и невоспитанной, мне это очень понравилось. Дома так не поразвлекаешься.
– А мне не нравится быть непушистой мямлей, – воспротивилась своему амплуа Беатрис. – Несправедливо, что тебе досталось лучшее. Так что давай меняться. Завтра я буду нахалкой, а ты – мямлей.
– Актриса из тебя никудышная, ты и мямлей-то была очень даже посредственной, – подначила ее придирчивая сестренка, забыв, что сама же недавно восторгалась великолепной игрой Беатрис.
Но та не в долгу осталась:
– Вот и покажешь, как нужно глазки закатывать и в обмороки падать, раз ты такая уж талантливая.
– Тогда придется и именами меняться. Не перепутаешь? – скептически прищурилась Изабель.
– Ты что, серьезно думаешь, будто кто-то из окружающих запомнил, кто из нас кто? – удивилась Беатрис.
– Бьюсь об заклад, что молодой герцог точно помнит. Он с тебя глаз не сводил. С тебя, не с меня! – лукаво подмигнула Изабель.
Беатрис зарумянилась, но недоверчиво сморщила нос.
– Что-то я этого не заметила. Но все равно это ничего не меняет – нас еще никто из посторонних не различал.
– А давай пари? – азартно предложила Изабель. – Спорим, что Анрион тебя от меня отличит?
Сестра озадаченно заморгала и опасливо отказалась:
– Нет уж, знаю я твои споры. Сочинишь невесть что, и сама же в свою выдумку поверишь. В первый раз, что ли?
Изабель приложила кончик белоснежного платочка к сухим глазам и дурашливо зашмыгала носом, имитируя безутешные рыдания.
– Клевета! Кругом наглая бессовестная клевета! Все-то меня забижают, бедняжечку! А все потому, что я слишком скромная! – сделала она неожиданный вывод. – Нужно быть понапористее, чтоб со мной считались.