Фабиус озирался… Бельмастый держался за сердце, опираясь на плечо упавшего на колени здоровенного крещёного. Крепкий кузнецкий подмастерье пытался брести вдоль помоста, слепо нашаривая его руками, как подмогу...
Магистр ощутил вдруг нечеловеческую, смертельную усталость, пошатнулся. И тут же Хел птицей взлетел на помост, протянул руку Саймону, помогая ему забраться, и оба они подхватили магистра.
Стража ничего не успела. И Фабиус понял, что любой из бесов мог вот так же метнуться вверх или бросить кинжал. Но бесы приняли свершившееся, как решение. Значит, примут и люди.
Всё и вправду утряслось. С рассветом в Ратушу пришли те из членов городского совета, кто уцелел. И магистр не решился судить и искать виноватых.
И без того был разграблен церковный склад с мукой и вяленой рыбой, превращена в руины городская тюрьма. А беженцев из чумного Дабэна стояло перед воротами Ангистерна уже не меньше восьми сотен. Считали же их по обычаю только по отцам семейств, потому никто не мог сказать утром, сколько же их окажется, когда счёт пойдёт на хлеб, дрова и одеяла.
Через неделю, к приезду магистерской комиссии, возглавляемой молодым и деятельным кандидатом в членом Совета Магистериума Тэгусом из Ассы, (её таки вызвал Фабиус), в городе уже был наведён относительный порядок – и по хлебу, и по лагерю для беженцев, и по отлову бандитов, что дерзнули остаться в городе. С бандитами магистру помог Хел, который читал мысли умелее, чем Борн. Уж чего-чего, а практики у юного демона было хоть отбавляй.
Пользуясь личной дружбой, Фабиус послал весточку в провинцию Ихор, лежащую к северу от Ангона, на берегу холодного моря, называемого Экронигер. Оттуда сумели прислать два отряда стражников и двадцать возов вяленой морской рыбы – вонючей, но жирной и питательной.
Церковь же избрала священника сама.
Магистерской комиссии пришлось, конечно, вершить праведный суд, но наказанных Адом было так много, что дело спустили на тормозах.
Зато столичные маги помогли навязать беженцев соседним провинциям. Досталось и родному Фабиусу Ренге. О чём маг даже с некоторым садистским удовольствием известил вороном своего префекта, мэтра Тибо. Он надеялся, что птица прилетит раньше первой группы беженцев, что теперь не беспорядочно, а совершенно официально, группами, каждая под охраной двух стражников, направлялись караванами по соседним провинциям.
Ну а префектом Ангистерна в это смутное время городской совет избрал мощного и хитрого кузнеца, что явно участвовал и в бунте. Но Совет Магистериума одобрил выбор горожан, ибо имел теперь на нового правителя отличный компромат.
Город ожил. Ещё стража была на особом режиме, и кричали по ночам патрули, но членам магистерской комиссии, а значит, и Фабиусу, пришло время отправляться по домам.
Вот только некуда было теперь ехать магистру Ренгскому. Да и не планировал он никакого возвращения. И вдруг оказался обречён на него с жестокой неумолимостью жизни и судьбы.
Мысленно Фабиус уже завершил самого себя. Но это оказалось иллюзией, и теперь ему нужно было ехать в родную башню на остров Гартин, где любой куст, любая книга, и даже луны на небе будут напоминать ему о сыне.
«За что?» Вот о чем размышлял Фабиус, безразлично глядя, как ползёт вниз конский повод, как пальцы покалеченной химерой руки бессмысленно шевелятся, даже не пытаясь поймать его.
Разве был он, Фабиус Ренгский, член Магического Совета, дипломированный маг, так плох, что даже смерть не захотела забрать его с собой? Неужели душа его так погрязла в пороках, что её запахом не соблазнился даже голодный демон? Или Борн просто обожрался в ту страшную ночь и сгинул где-то с несварением своего адского желудка?
Но чего он хотел от Фабиуса?
Магистр уверился было, что демон пришёл отомстить ему за убийство сородичей. Но месть не свершилась, а значит, причина явления Борна была не в ней. Но в чём тогда? Что толкнуло глубинного демона в подоблачный мир людей?
А изгой? Что это значит, и почему Борн назвал себя так перед магическим оком? Соврать он не мог, для вранья…
«Эва! – Магистр подхватил поводья. – А не использовал ли Борн его, Фабиуса, для какого-нибудь вранья? Но для какого же?»
Мысль эта слегка встряхнула его. Инкуб был для мага сплошной загадкой. До встречи с Борном Фабиус не мог и помыслить, что демоны тоже способны думать, страдать, плакать, а вот обмануть человека – не могут.
Да, раньше он убивал инкубов без всякого внутреннего смущения. Они были для него живыми не больше, чем огонь в очаге. Не помышляете же вы об убийстве, намазывая по утрам масло на лепёшку? А ведь любое из зёрен, что отправилось в ваш хлеб, могло бы родить детей. Засеять потомками целую долину. И вот вы бездумно поглощаете зерно за зерном?..
Инкубы давали магистру Фабиусу силу и молодость. Он был вправе брать то, что сумел взять. Таков закон бытия. И он готов был сразиться за это с Борном и погибнуть, ибо демон был гораздо сильнее и могущественней его. Это было бессмысленно и правильно. Но этого и не свершилось. И, тем не менее, Борн словно бы удовлетворился, исчезнув вдруг.
Что за загадка?
Любил ли маг тех юных инкубов, с коими ему приходилось вступить в связь? А любите ли вы кувшин с хорошим вином? А ланцет, коим заезжий лекарь вскрывает вам жилы, чтобы пустить кровь? Или его же клизму?
Нет, Фабиус всего лишь терпел прикосновения демонов, как пациент терпит необходимые процедуры лекаря. А позже с радостью и ликованием ощущал, как жизненные флюиды медленно перетекают в него. Становятся его молодостью, энергией, силой.
Но изменило ли это что-нибудь в нём?
А Алисса? Что если она не смогла отказать Борну?
Рука вцепилась в повод и натянула его. Фенрир всхрапнул и замотал головой.
Фабиус так и не решился узнать у Алиссы, что же случилось в тот день, когда он оставил её вдвоём с Борном. Он не нашёл в себе сил ни продлить, ни разбить мираж зарождающейся любви. Отдался суете, чтобы забыть. Попрощались скупо.
Алисса… Отец Сатана, как ты жесток!
Хел вдруг одним неуловимым движением переместившись вперёд, схватил Фенрира за узду, и конь встал.
– Магистр! В кустах сидят какие-то люди с луками и большими ножами! – сказал юный демон. – И я вижу среди них низшего!
– Свиномордого? – переспросил Фабиус, помня, как покривился Борн, разобравшись, кто заполонил Ангистерн.
Хел вгляделся в заросли.
– Не думаю, что он очень опасен для вас, магистр. Более опасны крепкие луки для охоты на крупную дичь. Если мы подойдём ближе, вы рискуете получить раны.
Фабиус вдохнул поглубже, давая себе ощутить запах осеннего соснового леса.
Иней уже ложился по ночам, но днём от земли ещё тянуло теплом. Маг долго ехал, не ощущая последней радости этого тепла. А лес был с ним. И низкое солнце. И дорога. И Хел, тревожно заглядывающий в глаза. И дурнина Саймон, бросивший учёбу и дерзнувший заявить, что проводит мага до острова. (А для него поездка назад будет опасней вдвойне). Фабиус же, хоть и магистр, не заметил явной засады. Умереть захотел! И убить тех, кто доверился ему!
Маг машинально опустил ладонь на светлую головёнку Хела и вздрогнул. От демона шло что-то живое, ласковое. Оно не обжигало при касании, как естество инкуба. Хел был рождён на земле, он стал почти человеком. А что, если стрела может причинить ему вред?
– Отойди-ка, мальчик, – тихонько прошептал Фабиус.
И Хел подчинился, вывернувшись из-под его руки и скользнув назад.
Магистр мысленно перебирал подходящие заклинания. В кустах засело полдюжины оборванцев, целый бродячий оркестр…. А что если…
Оркестр…
Маг нервно улыбнулся, запустил руку в ворот рубашки и дотронулся до кристалла. Эта привычка осталась у него, ненужная, навязчивая. Ему не требовалось касаться камня при большинстве заклинаний. Но холодок и гладкость граней – успокаивали.