Святые отцы идут на всё, лишь бы заставить магистра отречься от своего учения. После тюремных мук и запугивания на процессе — такое снисходительное решение. Видно, дорого ценят они отречение, если готовы даровать за него жизнь.
Жизнь…
Нет, ему лучше не думать о ней. Жизнь — великий дар, — он не может поддаваться ее чарам. Ныне, когда святые отцы надели на него кандалы, посадили в темницу и заперли на замок, она кажется особенно прекрасной.
Да, думать о жизни нельзя, — нельзя именно теперь, когда его дух страждет в горести и одиночестве, когда телесные силы гаснут в борьбе с мыслью о надвигающейся смерти. Жизнь не может примириться с нею. Он хочет жить, жить!
Холодный пот выступил на лбу магистра. Леденящий озноб сменился жаром. Сердце то замирало, то учащенно билось.
Порой Гус складывал руки для молитвы, шепча слова Евангелия:
— «И повел его дьявол на высокую гору и показал ему все царства, которые были на земле, говоря: поклонись мне, и они будут твои!»
Постепенно к магистру вернулась способность мыслить, — отдельные, еще недавно смутные, представления начали проясняться.
Гус снова взглянул на документ собора, на его единственное слово: отрекись!
«Отрекись и спасешься…» — советовали ему судьи.
Но он не нуждался в их советах. Лучше поговорить с теми, кто с детских лет учил его радоваться и страдать, смиряться и бунтовать.
«Идите ко мне, подойдите ближе, еще ближе… Ты, подмастерье Мартин с друзьями, — я не забуду вас до самой смерти… до завтрашнего дня. Вы, молодые, погибли из-за меня. Я обличал продажу индульгенций — вы претворили в дело слова моей проповеди и поплатились головами за добрые деяния. Не я, а вы…
Идите сюда, землекопы, пострадавшие от рук палачей — майссенских латников, вызванных в Прагу.
Иди сюда и ты, угрюмый земан, — я изредка видел тебя на скамье в Вифлееме. Потом ты отправился в Польшу и воевал там. Король послал тебя на помощь Тевтонскому ордену, чтобы ты помог крестоносцам покорить польскую землю. А ты повернул свой меч против них. Потеряв там глаз, ты стал еще более зорким и проницательным, — с тех пор ты уже никогда не сбивался с правильного пути.
Ах, здесь и ты… моя мать. Матушка! Взгляни на своего сыночка! Ты молчишь, но в моих ушах до сих пор звучат слова, которыми ты частенько заканчивала свою речь: аминь, господи, благослови!
Я вижу тебя, плотник Йира, и твоих детей…
Вы пришли ко мне со всех сторон — из жалких халуп и сырых подвалов, из нищих деревень и душных городков, с крестьянских полосок и земанских усадеб, задыхающихся в тисках вельмож Рожмберков. Вы идете сюда с господских нив и городских площадей. Весь мой отчий край идет вместе с вами под своды монастыря. Я жадно вдыхаю свежесть пашен и медовый запах лип, слышу жужжание пчел и шум тенистых деревьев.
Я хотел спросить вас, могу ли отречься?.. Но вы уже ответили мне.
Как я могу?
Я могу отречься только от своих слов — но не в них суть дела. Мое отречение не сделает вас богатыми и счастливыми: всё останется таким, как прежде. Мои слова — только выражение ваших мук… Я лишь назвал своими именами злодеяния тиранов и муки страждущих. Эти мучители оставили на ваших телах и в ваших сердцах глубокие раны. Их ничто не может заживить.
За моим отречением скрывалось бы мое предательство. Я отказался бы от вас, как Петр от Христа. Вы перестали бы верить мне и моим проповедям, в которых черпали силу, веру и бодрость. Разве могу я обокрасть вас?
Если святые отцы докажут мне, что тот, кто избил безоружного, не виновен, я соглашусь с ними!
В течение всей своей жизни я не делал ничего иного, как только утверждал это…»
День уже клонился к вечеру, когда тюремщик ввел в камеру Гуса пана Яна из Хлума, пана Вацлава из Дубе и пражского магистра Яна Кардинала.
Здороваясь с Гусом, чехи крепко пожали ему руку. Это было и приветствие, и прощание.
— Прелаты до сих пор надеются на твое отречение, — сказал магистру Ян из Хлума, — иначе они не позволили бы нам встретиться с тобой. Они просили нас уговорить тебя. В душе мы, конечно, отвергли это предложение, но воспользовались разрешением, чтобы повидаться с тобой.
Гус одобрительно кивнул головой:
— Святые отцы послали бы вас сюда, даже если бы вы отказались уговаривать меня. Они великие искусители, и хорошо знают, как я люблю вас.
Пан Вацлав из Дубе заговорил о Сигизмунде, выдавшем чешским панам пустую бумажку вместо охранной грамоты. Шляхтич передал друзьям случайно услышанные им после окончания процесса слова короля и заявил, что их должны знать все чехи.