И в первый и на второй день Иван Сорока удивлял своим мастерством всех колхозников. Как только заходило солнце, люди вылезали из котлована и спешили к старому, бывалому землекопу. Одна за другой вспыхивали в вечерних влажных сумерках папиросы. Бородачи, женщины, подростки стояли торжественно и молча, с уважением смотрели то на Ивана Сороку, то на вывернутое им черное чрево болота. Трудно было поверить, что эту огромную траншею вырыла не землечерпалка, не стальной ковш экскаватора, а всего только один человек, такой, казалось, неприметный. Иван Сорока тем временем садился на покрытую мягким мхом кочку и неторопливо сворачивал цигарку. Он еще не чувствовал усталости, которая, казалось, должна была его сразу свалить после такой напряженной работы. В эту минуту старый землекоп еще не знал, что причиной его бодрости является большое товарищеское внимание к его работе, к его мастерству. Когда он трудился в своем небольшом единоличном хозяйстве, на него никто не обращал внимания, никто не стоял, удивленный и взволнованный, как теперь. Тогда, в единоличном хозяйстве, хоть ты гору сверни — никто не взглянет, каждый занят лишь своими собственными заботами. Тогда, наоборот, кое-кто даже радовался, если у тебя что-нибудь не получалось.
Теперь Ивану Сороке казалось, что солнце зашло слишком рано, что не повредило бы ему посветить еще часок. Тогда б еще четыре кубометра вылетели на край магистрального…
— Пятьдесят кубометров! — вылезая из траншеи по скользкому, еще насыщенному влагой откосу, кричал Захар Петрович. — Если б каждый колхозник хотя бы половину такой нормы выполнял… Ну, брат Иван…
— Моисей! — суетился вечно беспокойный Бас. — Ты можешь сфотографировать при таком освещении?
— Могу, — не тронувшись с места, ответил Коган. — Только все равно ничего не выйдет.
Глядя на возбужденных людей, на горы выброшенного ими за день торфа, Иван Сорока вдруг почувствовал непривычное для себя раньше удовлетворение…
Недели через три они, наверно, закончат работу: пророют магистральный канал, начнут нарезать к нему канавки… Пройдет год, пройдут многие годы. На болоте, на бывшей трясине зацветут богатые нивы, сады. Но всегда, до последних дней будет жить в сердце Ивана Сороки вечно молодое чувство, что не последним, а первым он был в этом великом преобразовании.
Пройдет много лет, и люди не поверят, что когда-то здесь была коварная зыбь с чертовыми окнами и глухие дебри лозняка. И люди будут спрашивать, кто же все это уничтожил, и им ответят: родители наши. И им скажут, что особенно отличился тогда Иван Сорока, и покажут огромную канаву, которую он выкопал в те дни.
— Ну, Иван, может, домой пойдем? — спросил Захар Петрович. — Люди тебя ждут… Зовите там комсомольцев. Скажите, Иван Сорока пошабашил… И пусть Павлик сюда забежит…
Заслышав о Павлике, Иван Сорока широко улыбнулся. Улыбнулись и остальные колхозники. Иван Сорока встал и вскинул на плечо лопату. Колхозники словно ждали этой команды и двинулись домой только тогда, когда пошел Иван Сорока. И долго еще мелькали в сумерках короткие вспышки их цигарок.
До прошлой зимы Павлик Дераш ничем особенно не выделялся в колхозе. Делал все то, что делали все комсомольцы: стараясь не отставать, пахал, косил, сеял. Никогда его имя не красовалось в стенной газете ни среди лучших, ни среди худших. Трудно было определить и его характер.
Но вот зимой приехал в «Зеленый Берег» колхозно-совхозный театр. Ставили пьесу «Беспокойная старость». После заключительной сцены заведующий клубом Белый объявил, что будет еще выступление «всемирных чемпионов-борцов Васи Неустрашимого и Коли Грозного». Многообещающие имена артистов заставили задержаться в клубе даже старого Устина. А молодежь, известное дело, с нетерпением ждала начала поединка.
И вот они наконец появились перед публикой. Вася Неустрашимый в белых трусиках, в легких белых тапочках на ногах, выглядел не очень-то неустрашимым. Колхозники, в том числе и Павлик Дераш, увидели довольно щуплого, с невыразительным лицом парня. В худых, костлявых руках Неустрашимого Васи был коврик. Он его быстро разостлал посреди сцены и стал ждать выхода своего соперника.
Наконец показался из-за кулис Коля Грозный, и все в зале ахнули и сочувственно посмотрели на Васю Неустрашимого.
Коля Грозный, в темных трусиках и черных тапочках, был на две головы выше своего щуплого противника. Когда он ступал своими здоровенными ногами, половицы сцены жалобно скрипели, а нарисованный на фанере лес чуть не опрокинулся на несчастного Неустрашимого Васю.
Началась борьба. Вася действительно держался бесстрашно и даже задиристо. Он налетал на великана то спереди, то забегал за его спину и, схватив в свои отнюдь не могучие объятия, старался положить Грозного на лопатки. Грозный топтался тяжело, как слон, покуда не брал Васю в свои руки и тогда, словно пушинку, без всякого труда клал его на спину. И так один раз, другой — до тех пор, покуда зрителям все это надоело. Многие начали вставать со своих мест и направляться к выходу. В эту минуту борцы прервали поединок и Грозный предложил: