И вдруг на противоположной стороне улицы блеснула синяя сталь новенького охотничьего ружья. Это была двустволка, и нес ее, важно вскинув на плечо, старый колхозный сторож дед Брыль.
— Антон Николаевич! Антон Николаевич! — заволновался Мечик и рванул от себя раму. — Поглядите сюда, Антон Николаевич!
Дед Брыль растерянно оглянулся, не догадываясь в первую минуту, откуда несется этот дикий вопль.
Но уже минуту спустя колхозный сторож стоял возле самого окна и строго допрашивал, почему очутился этот зеленобережский верхогляд в больнице. Потом, положив свой дорожный мешок на землю и приставив ружье к стене, старик взобрался на подоконник и, удобно разместившись на нем, стал рассказывать о приключениях с бобрами.
— И теперь я, жевжик, еду из научной командировки. Дали мне премию — новенькую тулку. И благодарность у меня есть от самого президента!.. Но если б ты знал, о чем я только не наслушался в этой научной командировке… Это ж такая несправедливость, такая несправедливость…
При этом дед Брыль зло сплюнул и так выругался, что Мечик даже вздрогнул.
— Приобрел я, Мечик, много научных знаний о разной живности. И вот оказывается: щука, дрянь эта вредная, гадина бездушная, что жрет, как не в себя, разную тихую рыбку, живет почти триста лет. Слыхал ты?
— Слыхал, — подтвердил Мечик, запахивая халат.
— Слыхал?! — удивился старик и вдруг закричал в большой обиде: — Слыхал!.. А почему человек живет намного меньше? A-а? Человек ведь, если захочет, может распоряжаться всюду и всем на свете? Он все переделывает на свой лад, ему все на свете подвластно? Почему же он, человек, живет так мало?
Этот философский вопрос оказался неожиданным и очень трудным для Мечика. Поэтому он признался с полной откровенностью:
— Мы этого еще не проходили. Учитель нам ничего не говорил.
— Не учили… Не проходили… Не говорили… Дурак тот, кто надеется только на других. А ты, хлопец, сам до всего доходи, сам добивайся знаний. Чтоб тебя потом никакой прохвост обдурить не мог, чтоб никакой наглец или недоучка не сбивал тебя с правильного пути. И запомни: что упустишь теперь — в молодых годах, с быстрым разумом, — того уж не наверстаешь в старости. И тогда пожалеешь, да будет поздно.
Беседуя о таких сложных проблемах, ни Мечик, ни дед Брыль не слышали, что происходило за их спиною в комнате. Они не слышали, как скрипнули двери, как в комнату вошла сестра да так и онемела на мгновение при виде такого грубого и нахального нарушения правил больничного распорядка.
— Гражданин… Отойдите от окна, гражданин! — слишком поздно услышал Мечик ее крайне возмущенный голос. — Иначе я вызову милицию!
Мечик от неожиданности чуть не свалился с окна на улицу. Дед Брыль, наоборот, проявил железную выдержку.
— Замолчи ты, баба, — махнул он рукой в сторону сестры и, словно ничего особенного не случилось, снова повернулся к Мечику: — Так я тебе, жевжик, и говорю…
— Отойдите от окна! Я сейчас же позвоню в милицию, чтоб вас забрали и наказали как следует за такое хулиганство!
— Угомонись, баба. Дай спокойно поговорить с соседом…
— Антон Николаевич! — прошептал Мечик, сползая на животе с подоконника. — Это не баба, а тетя Вера…
Но старика уже трудно было удержать. Он стал удивительно упрямым.
— Все равно. Кому тетя, а кому баба. Она еще милицией, будто старорежимной жандармерией, стращает… Да знаешь ли ты, баба, что там два наших колхозника служат? А они-то меня знают лучше, чем тебя. Я четыре тысячи трудодней выработал за двенадцать лет… Четыре тысячи…
— Вы долго еще будете тут скандалить?.. Хлопец еще не оправился от воспаления легких, а вы хотите, чтоб он снова простудился на сквозняке.
Дед Брыль что-то пробормотал и не торопясь сполз с подоконника на улицу. Рамы захлопнулись за ним с такой силой, что даже стекла зазвенели.
Приход старого сторожа послужил как бы сигналом для многочисленных посетителей. Через час в палату вошла мать. Она переступила на цыпочках через порог и так же неслышно подошла к сыну.
— Мечик мой… любимый мой…
Губы ее дрожали. Дрожали, поправляя одеяло, и руки. Ей все еще не верилось, что опасность уже миновала, что самое страшное позади.
— Они, доктора твои, самые дикие люди! — начала мать, как только тетя Вера вышла в коридор. — Ты мечешься в горячке, так бредишь, что даже стенам страшно слушать, а они родную мать не допускают к сыну. Они даже прогоняли меня от окна, чтобы я не могла взглянуть на тебя. Словно мать самый злейший враг своему сыну. И вот только сегодня позволили зайти к тебе. Милость оказали матери…