- Вышла из комы… у нее шок… капельницу, где же капельница?..
Алька совсем замолчала и даже не дернулась, когда ей ширнули несколько успокоительных уколов, затем поставили капельницу.
Длинное лицо давно знакомого старого врача Аркадия Павловича склонилось над ней, он водил перед ее глазами статоскопом, оттягивал веки, спрашивал:
- Аля… Алечка, ты меня слышишь? Ты меня понимаешь? Кивни, если «да». Или хоть моргни.
Но девушка уставилась в точку на противоположной стене и ничего не отвечала.
- Оставьте ее, - наконец сказал Аркадий Павлович. – Ей нужно время, чтобы прийти в себя полностью. Сейчас она не сможет навредить себе. Пусть полежит в тишине.
Белые халаты, шушукаясь, выплыли из палаты и захлопнули двери.
Алька осталась одна. Нет, не одна. В комнате стояли еще две кровати, на одной лежала смуглая черноволосая девушка. Сулико – вспомнила Алька. Молодая грузиночка однажды уже лежала вместе с ней в этой же больнице и даже в этой самой палате. Она уже тогда была очень плоха и почти не разговаривала, уходя в свой внутренний, никому не доступный, мир. Сейчас она лежала, укрывшись почти до носа одеялом, и испуганно глядела на Альку.
С другой стороны кровать тоже была занята, но рассмотреть, кто там находится, было невозможно. Тощая фигурка лежала лицом к стене, укрывшись так, что была видна лишь макушка с короткими соломенными волосами. Она показалась Альке знакомой, но она не смогла вспомнить, кому бы та могла принадлежать.
Больше соседки по палате девушку не интересовали. Она уставилась в потолок, пытаясь переварить, понять и осознать, что же произошло.
Она вышла из комы. Следовательно, нет никакого другого мира, нет шестерых братьев и сестер, она не младшее дитя Хроса, прожившее последнее время такой яркой, незабываемой жизнью, а умирающая двадцатилетняя девушка в палате для смертников. Драко, Драко, которого никогда не было, который был лишь плодом ее больного воображения, сказал ей напоследок: «Ты – сильная…» Она была бы сильной и стремилась вперед, и защищала свою жизнь с мечом в руках, и отдала бы ее, если нужно, за страну, которая дала ей столько хорошего… Но сейчас. Никакая сила не может ей помочь. Все – сон. Все – тлен. Реальность – худшее из возможного. И ничего нельзя сделать. Придется доживать отпущенное ей время в больнице, в муках и страданиях, под постянными капельницами в окружении таких же несчастных, обреченных на умирание. О, лучше бы снова впасть в эту благостную кому, подарившую ей столько таких живых, таких реальных ощущений, вернуться в пусть и призрачный, но кажущийся таким настоящим мир, бороться и побеждать, да просто жить, дышать. И не выходить уже из этой комы до самого… самого конца. Но и это было ей не дано. Никто не может войти в кому по собственному желанию. Какая прихоть судьбы выбросила ее из сладкого забвения? Зачем? Как теперь пережить ей эти последние месяцы, или дни… или часы?..
Нет ничего хуже, чем лежать, медленно ощущая течение времени, вслушиваясь в тиканье часов на стене. А рука еще помнит холодную рукоять меча… Все было таким реальным. Казалось реальным… А теперь можно с ума сойти от пустоты и тишины, от этого тиканья ненавистных часов, от бездействия. Алька снова заметалась, но резиновые ленты держали ее крепко, и она затихла. Начала считать овечек, чтобы заснуть. Но сон не шел, видимо, выспалась она, пока находилась в коме. Но и думать ни о чем не могла. И не думать не могла… Точно, сходит уже с ума. Что можно еще хуже придумать? Умирающая, да еще и сумасшедшая. Вот уже пародия. Зачем, вообще, было рождаться на свет, если так уходить, не принеся никому радости, не оставив после себя памяти, так и не познав ни любви, ни счастья?..
Почему же так долго тянутся эти секунды? Так тянется время, когда чего-то ждешь. А чего она ждет? Конца?
У-у-у… Волком хочется выть от беспомощности, от невозможности изменить ситуацию.
Где ты, молчаливая строгая Фрея, не бабушка – старшая сестра?
Где ты, Грей, смешливый и искренней, с самой красивой улыбкой, какую она только видела, первая и последняя любовь?
Где Кристи, сестра и подруга, которой у нее никогда не было?
Где Актар, красавчик мужчина, лишивший ее девственности? Хоть и не было к нему таких чувств, как к Грею, но с ним было хорошо. Разве можно в коме ощущать то, чего никогда не испытывала в реальности? От Морского царя она получила такие уроки чувственности, познала такое наслаждение, постигла такие тонкости, о каких даже понятия не имела. Откуда это все могло прийти? Даже сейчас, едва вспомнив о проведенном с Актаром времени, щекочущая звездочка зашевелилась внизу живота и по всему телу покатились волны сладострастия. Никогда до комы она не испытывала ничего подобного. Странно это. Возможно, действие каких-нибудь лекарств?