Ноги сами двигались по ступенькам, а на глазах появлялись слёзы. Надежда угасала, пальто в руках едва не падало под собственным весом, а разум предательски приказал остановиться у стены.
Слишком. Это просто слишком.
Только в пролёте между первым и вторым этажами она дала себе волю. Слёзы сами собой текли ручьями, а она – не была в силах их остановить. Не обращая внимания ни на прохожих, ни на персонал, Альбина скользнула по стене вниз и закрыла руками лицо.
Этого никто не должен видеть. Она должна остаться невидимкой.
Для людей. Для мужчин. Для чёртовой судьбы, которая одарила её настоящим проклятьем.
То, что дети для неё смысл жизни, Альбина поняла слишком рано. Когда одноклассники плевались и отказывались проводить уроки в младшей школе на день самоуправления, она с радостью приходила к учителям и брала материал. Она хотела стать учителем, воспитывать новое поколение так, как не было у неё. Лучше. Альбина всегда знала, что хочет быть педагогом.
Ради детей.
Поэтому она ушла из школы, в педагогический, чтобы вернуться в школу вновь.
Но поняла, что не сможет. Ещё на третьем курсе, на медосмотре, после дополнительного УЗИ, гинеколог, расшифровывая снимок, ещё долго не могла найти в себе смелость сказать семнадцатилетней девчонке о том, что детей у неё не будет никогда.
Поэтому она дала ей надежду. Сказала, что, возможно, однажды болезнь уйдёт и Альбина сможет родить любимому милую кроху, которую они оба будут любить больше жизни.
И девушка поверила. Вернее, верила до сих пор и, будто собственного ребёнка, лелеяла едва тлеющую надежду на то, что и на её руках однажды окажется малышка, которой она посвятит всю себя.
Но, всё же, доучившись до конца, педагогический пришлось бросить. Никакого бакалавриата, магистратуры и других повышений квалификаций. Ей не хотелось снова встречаться с детьми, видеть их улыбки и, несмотря на свою любовь к ним понимать, что её собственный ребёнок никогда не улыбнётся ей так.
Нет ребёнка – нет улыбки.
Простая формула, от существования которой хотелось закрыть лицо руками, свернуться в калачик, и, упав на пол, разразиться бесконечным плачем.
Судьба не просто издевалась над ней – она хохотала ей в лицо, с остервенением и азартом наблюдая за тем, как при каждой мысли о детях, – своих или чужих, – к горлу подступает печаль, а руки опускаются всё ниже и ниже.
Девушка бросила взгляд на карточку. Альбина Викторовна Ветрова. Она была готова выкинуть эту макулатуру куда подальше, вот только от этого ничего не изменится, и проблема останется проблемой.
Ты – бесплодна.
Прими, распишись и помни о том, что большинство мужчин вряд ли захочет иметь с тобой долгосрочные отношения.
Ты обречена воспитывать чужого.
Или остаться одна.
Одна.
Одиночество.
Слово, которое пробирало до дрожи, своими лапами вцеплялось в глотку и не давало скрыться от него даже в своих мыслях. Слишком большой охват, слишком много доказательств этим мыслям, слишком много безумия вокруг и знаний внутри. Всё это – напоминания об одиночестве, которое будет преследовать её до конца жизни.
Едва отыскав в себе силы подняться, она медленно натянула тяжёлую куртку, попыталась взять в руки и карточку, и себя, после чего направилась к выходу. Также медленно, она направлялась к своему отделу, вдыхая витавший всюду запах лекарств и стерильных перчаток.
Альбина помнила, как впервые пришла сюда по рекомендации подруги, которая уже давно закончила медицинский и на данный момент уже доросла до заведующей отдела. Но тогда она была просто интерном, но имела настолько подвешенный язык, что Альбинку, только-только закончившую кулинарный колледж, взяли с руками и ногами.
В тот день, когда она радостно позвонила маме, та с извечным «а я говорила!» заверила её, что не зря в своё время настояла на поступлении в кулинарный сразу после педагогического.