Отшлифованные до совершенства поэмы возлюбленного стали её гордостью и смыслом жизни.
Мадам де Ториньи могла не помнить, где она положила драгоценности после очередного светского раута, но безошибочно, с любого места могла процитировать все сочинения своего менестреля.
А ещё она почти никогда не расставалась с потертой от долгого употребления книгой, на которой была длиннющая подарочная надпись – его завуалированное объяснение в любви. Искусный враль ходил вокруг да около, но так и не решился произнести три заветных слова.
Иногда отвлекшись от чтения, мадам де Ториньи улыбалась, мыслями витая очень далеко, а затем, тихо светясь от счастья, вновь принималась за прерванное занятие. В её постоянном чтении был свой тайный смысл. Путешествуя по волшебной стране, созданной воображением её возлюбленного, она всегда ощущала его незримое присутствие.
Конечно, в его сказках тоже были ужасные чудовища и храбрые рыцари, неизменно спасающие бедных принцесс. Порой мадам де Ториньи сердилась, она узнавала себя в прекрасной, но жутко коварной колдунье, которая заманивала простака в свои сети и обманом отбирала у него сердце. Но это длилось не долго, и она неизменно прощала любимого. Ведь на самом деле у неё было доброе сердце. Менестрель тоже это знал, и потому злющая королева-ведьма всегда влюблялась в простодушного юношу и превращалась в сущего ангела.
Они были настолько близки, что временами незримая нить любви связывала их сердца воедино, и они бились в унисон, невзирая на разделяющее их расстояние.
«Как ты, дорогой?» – с беспокойством спрашивала Иветта. На что получала неизменно ласковый ответ: «Со мной всё в порядке, солнышко!» – «Слава Богу!» Она облегчённо вздыхала и, перекрестившись, перебирала чётки.
С некоторых пор мадам де Ториньи тоже молилась Единому.
Однажды в пьяной драке менестрелю достался случайный нож, угодивший ему прямо в сердце. Он растерянно улыбнулся и упал на утоптанный глиняный пол. Его осиротевшая гитара жалобно вскрикнула, а проснувшаяся Иветта схватилась за грудь, ощутив там невыносимую боль. Она всё поняла и не стала звать на помощь ни слуг, ни принимать прописанное врачами лекарство.
Согласно воле графини, её близкие отыскали бродячего певца и однажды его останки упокоились на высоком холме под деревом-исполином – рядом с той, которая всю жизнь его ждала и была верна ему сердцем и душой.
Наконец-то, Менестрель и его Дама были неразлучны.
Но всё это будет потом, а сейчас дерзкая избалованная графиня даже помыслить не могла, что благодаря невинному капризу, в её судьбе произошёл неожиданный поворот и она стоит на пороге счастья и великой трагедии всей своей жизни. На этой высокой ноте оставим развесёлую литераторшу, которая неожиданно обрела оригинальную физиономию и нахально вторглась туда, где ей отводилась всего лишь скромная роль проходного персонажа.
Закончились театрализованные выступления бродячих артистов и менестрелей и, призывая всех к вниманию, пропели турнирные трубы. Затем на поле вышли герольды и объявили о выступлении жюте, то есть новичков, недавно посвящённых в рыцарское звание. По традиции они первыми на ристалище показывали свои умения в тиосте[1].
Юлиан, не ведающий что стал героем эпохальной поэмы, подъехал к местам на трибуне, где сидела Цветанка, и стряхнул с руки сокола. После чего он поднял забрало и протянул к девушке остриё копья, и она повязала на древко свой шарф.
– Merci, mon amour!
Видя, что Цветанка волнуется, юноша послал ей воздушный поцелуй и, развернувшись, пришпорил своего гнедого. Несмотря на довольно тяжёлые доспехи, он легко управлялся и с лошадью и оружием.
– Отличная посадка! – одобрила Руника, смерив его оценивающим взглядом. – Не скажешь, что недавно парень боялся подойти к коню и не умел держать в руках меч, – на её лице появилось недоверчивое выражение. – Прав де Фокс! Думаю, инкуб тот ещё обманщик и специально водил нас за нос, – резюмировала она и успокаивающе похлопала девушку по руке. – Дурочка! Да не трясись ты так. Могу сразу сказать, что у твоего поганца есть все шансы выйти победителем. В своё время я повоевала и вижу, кто чего стоит.
Тем временем Юлиан, не столь уверенный в своём превосходстве, ожидал первого поединка. Памятуя напутствие де Грамона, он старался не особо волноваться, но не слишком в этом преуспел. Как назло, ему вспомнились и другие наставления капитана. Выразительно поглядывая в его сторону, тот частенько заявлял, что схватка на поле боя не идёт ни в какое сравнение с тренировками – мол, кто легко побеждает товарищей, тот зачастую проигрывает настоящему противнику. Ведь бой это, прежде всего, схватка характеров.