– Ники! Не медли! Живо убери свой чёртов саркофаг!
– Хорошо, если ты настаиваешь.
Перед тем как выполнить требование брата, принц Хаоса выразительно посмотрел на творца Ойкумены, но тот с сосредоточенным видом отряхивал своё нарядное одеяние, и завеса из блестящих волос полностью скрывала его лицо. Тогда он попытался прочитать его мысли, но и они оказались наглухо закрыты ментальным щитом.
«Чёрт возьми! Что происходит? Мы так не договаривались! – рявкнул Николс на мысленной волне. – Зачем ты мучаешь мальчишку и подаёшь ему ложную надежду?»
В ответ на его нескрываемое раздражение, Аспид отбросил волосы с лица и напряжённо улыбнулся.
«Ваше высочество, доверьтесь мне, я знаю, что делаю».
«Очень на то надеюсь, – холодно отозвался принц Хаоса и предупредил: – Смотри, Аспид, ещё не поздно отказаться от дурацкой затеи. Поверь, не стоит разочаровывать стража Равновесия. В гневе он тебе не понравится».
«Я беру ответственность на себя». Чувствовалось, что творец Ойкумены волнуется, но уверен в своих силах.
«Что ж, тогда дерзай».
Но дав разрешение на рискованный эксперимент, принц Хаоса попытался сбить волну воодушевления брата.
– Не слишком-то надейся, малыш. Лично я никогда не слышал о таком обряде, – проговорил он, встревожено наблюдая за лихорадочным оживлением Лазвря.
– Между прочим, я тоже, – вмешался помалкивающий до этого повелитель Адской Бездны.
– А мне плевать! – рявкнул Лазарь и, взяв свою силу под контроль, оказался рядом с Аспидом. – Приступай! – приказал он. – Спасёшь Юлиана, проси что угодно. Если нет, убью.
– Ваша воля, Эль-Эльйон, – пропел атримен, не смущаясь такой бескомпромиссной постановкой вопроса.
Жестом фокусника он достал из широченного шёлкового рукава старинный свиток – набор бамбуковых полосок, скреплённых кожаными ремешками. Лёгкий пасс и едва видимые письмена ярко засветились. Свиток завис в воздухе и он, раскинув руки, с отрешённым видом закрыл глаза.
Боги, внимательно наблюдавшие за его действиями, поражённо переглянулись. Всем кто был вхож и не вхож в сферу искусства был известен удивительный театр Инасееко.[1] И это при том, что достать билеты на его очень редкие и неприлично дорогие представления (плата взималась только жезлами силы) было совершенно нереально, – ведь их рассылал сам загадочный певец, и чем он при этом руководствовался было тайной за семью замками. Но никому даже не приходило в голову, что хозяин Инасееко и есть обладатель того волшебного голоса, легенды о котором ходили по всем двенадцати временным континуумам.
***
При первых же звуках чудеснейшего пения, казалось, что весь подлунный мир потрясённо замер и это не было плодом разыгравшейся фантазии. Вокруг Аспида происходили удивительные метаморфозы. Замолчали птицы и насекомые, присмиревший ветер улёгся на ветки близлежащих деревьев, и даже вода приглушила свой бег. Фонтаны застыли ледяными изваяниями, а бурные речки, берущие своё начало в голубой жемчужине, словно старались передвигаться на цыпочках. Казалось, даже луна заслушалась и остановила свой бег в вышине.
Со всех четырёх сторон по лестницам огромнейшего амфитеатра поднимались самые разные существа. Скользили призрачные нимфы и дриады, топали подкованными сапожками крошечные гномы и пыхтели неуклюжие тролли-великаны, а среди множества сказочных персонажей шли вполне реальные животные. Неуклюже карабкались по ступеням ленивцы, огненными стрелами мелькали лисицы, серыми тенями скользили волки и гордо вышагивали разнокалиберные кошки в окружении шустрой мелочи. Не отрывая взгляда от певца, парящего над озером, зрители чинно рассаживались по скамьям и вскоре их ряды ещё пополнились.
Привлечённая волшебным пением в небе показались целая флотилия воздушных корабликов. Их оказалось так много, что они окружили террасу плотным кольцом. Правда, никто из придворных Сияющего двора не переступал невидимую воздушную границу, хотя все подходы к ней были плотно забиты.
Тем временем, ничего не видя и ничего не слыша, Аспид продолжал петь, и его зачарованных зрителей попеременно бросало то в жар, то в холод. Они взирали на него так, будто от него зависела их жизнь.
Поначалу пение того, кого называли Унико, было хоть и прекрасным, но хаотичным. Словно божественный художник бросал отдельные мазки на полотно, используя вместо красок палитру чувств. В его голосе звучало:
– то озарение отчаявшегося учёного, то плеск воды в ручейке;
– то безумная ярость воина, то капелька росы на кончике листа;
– то крик страсти на пике наслаждения, то свежесть весеннего утра;