– то тихое умиротворение матери у колыбели ребенка, то басовитое жужжание шмеля.
Наконец, голосовое полотно обрело завершённость. Многообразие мазков слилось в единую картину и, взорвавшись мощным крещендо, перешло в печальную, рвущую душу песнь.
Искушённые знатоки, восседающие на корабликах, восхищённо выдохнули. Они сразу же признали знаменитую песнь Сотворения мира, о которой ходило множество слухов, но слышать которую повезло лишь считанным единицам.
***
Настроение дождя
Что есть пение? По сути, ничто. Звук. Банальное сотрясение воздуха.
В чём же фишка?
В Мастере. Лишь он один имеет ценность. Он не поёт, а играет на потаённых струнах души и его потрясённых слушателей бросает то в жар, то в холод.
Мастер. Кто он?
Бог и дьявол в одном лице. Силой своего таланта он возносит слушателей в такие горние высоты, что мир обыденного отступает. Он поёт и больше не нужны декорации, чтобы в полной мере ощутить ужас смерти и ликование возрождения.
Дьявольский дар.
Божественный дар.
И ангел в теле Квазимодо - глупое человеческое сердце, разбитое напополам.
***
Разговоры смолкли, и вскоре потрясённые слушатели позабыли обо всём. Набрав полную силу, голос легендарного певца то увлекал их за собой в пучину падения, дрожа от непереносимого отчаяния, то ликовал, вознося к сияющим горним высотам.
И постепенно перед мысленным взором слушателей начали разворачиваться одна картина за другой. Своей трагичностью они выворачивали души наизнанку, а неумолкающий голос Унико всё рисовал и рисовал взлёты и падения Изначального. Его бесконечное отчаяние, когда он очнулся во тьме Мироздания; его тернистый путь к познанию самого себя и как следствие возникновение света и тьмы. И наконец осознание своего одиночества и первые пробы в сотворении себе подобных.
Это было не пение, а волшебство в чистом виде. Наичистейший восторг, причиняющий боль своим совершенством. Путеводная нить, ведущая по тончайшей грани между светом и тьмой.
Но даже находясь во власти чудесного пения, Лазарь не сводил взгляда с неподвижного тела сына и его лицо попеременно озаряли то надежда, то страх.
Принц Хаоса, тем временем, не скрываясь, плакал и алмазные капельки его слёз, срываемые порывами тёплого влажного ветра, оседали на нежных лепестках, кружащихся вокруг него цветочных вихрей. Лишь сейчас он осознал всю неотвратимость своей потери и горько оплакивал погибшую возлюбленную.
Адлигвульфы и женщины застыли изваяниями; жили лишь их лица, отражающие череду бушующих чувств. Божественное пение было не для смертных детей Изначального, которые в силу своего несовершенства были наиболее подвержены влиянию света и тьмы. Но и душевная буря восьмёрки постепенно затихала, уступая место безмятежной отрешённости.
Среди всего этого водоворота возвышенных чувств лишь повелителю Адской Бездны по-прежнему приходилось несладко. Он до последнего сопротивлялся, но от волшебного пения не было защиты. Голос Унико выворачивал его буквально наизнанку, причём не только в переносном смысле. Чтобы скрыть свою слабость, он отступил в укромный уголок и упал на скамейку.
«О, мать моя Тьма! Нужно было делать отсюда ноги, пока не поздно!.. Неужели на свете есть идиоты, которые по своей воле рвутся слушать распроклятого атримена?!» – простонал лорд Ваатор и согнулся от очередного рвотного спазма. – Скотина! – рявкнул он, – заткнись хоть на мгновение, чтобы я мог перерезать тебе глотку!» Единственно, что его поддерживало это мысль, что певец когда-нибудь замолчит и его пытка кончится.
Увы! Это были ещё цветочки. Когда Унико перешёл к главному, и его голосом запела сама Любовь – великая и непостижимая во всех своих проявлениях, вот тогда повелителю Адской Бездны пришлось по-настоящему туго. Не знающий жалости палач, потрясённый до глубины души, больше был не в силах сопротивляться. Ваатор вскочил и на его месте ударил ввысь столб вихрастого пламени. Весело хохоча, в нём заплясал беззаботный огненный фейри.
Это зрелище привело в чувство принца Хаоса. Поняв, что взбешённый Лазарь собирается прикончить сошедшего с катушек повелителя Адской Бездны, он накрыл беднягу силовым саркофагом и тот, зашипев, без чувств упал на каменные плиты. «Не нужно, братишка! – поспешно проговорил Николс, видя, что Лазарь не отказался от своего намерения. – Ваатор вполне вменяем. Просто у него временное помешательство, вызванное нравственной перегрузкой. Но при его работе такая встряска пойдёт ему только на пользу».